Агитационные материалы РККА

Тема в разделе "СССР и Красная Армия", создана пользователем Ярослав, 13 окт 2008.

  1. Ярослав
    Offline

    Ярослав «Старая Гвардия SB»

    Регистрация:
    19 май 2008
    Сообщения:
    789
    Спасибо:
    89
    Отзывы:
    1
    Страна:
    Russian Federation
    Из:
    Смоленск
    Нашел интересную книжку, выкладываю сам текст, может кому интересно.
    [​IMG]

    Товарищ!
    Сейчас нам прочитали приказ: с рассве¬том — в бой. Семь часов осталось до рассвета. Теперь ночь, дальнее мерцание звезд и ти¬шина; смолк артиллерийский гром, забылся коротким сном сосед, где-то в углу чуть слышно поет зуммер, что-то шепчет связист. Есть такие минуты особенной тишины, их никогда не забыть!
    Когда-нибудь буду вспоминать я сегодняш¬нюю ночь — ночь на 30 октября 1941 года. Как плыла над донецкой степью луна. Как дрожали, точно озябши, звезды. Как ворочался во сне сосед. А над холмами, окопами, огневыми позициями стояла тишина, грозная, пороховая тишина. Тишина перед боем.


    А я лежал в окопе, прикрывал фонарик -полою мокрой шинели, писал тебе письмо и думал... И так ;же, как, я, миллионы бойцов от Северного Ледовитого океана до Черного моря лежали в эту ночь на мокрой, жухлым листом покрытой земле, ждали рассвета и боя и думали о жизни и смерти, о своей судьбе.

    Товарищ!
    Очень хочется жить.
    Жить, дышать, ходить по - земле, Видеть небо над головой.
    Но не всякой жизнью хочу я жить, не на всякую жизнь согласен.
    Вчера приполз к нам в окоп человек «с того берега», — ушел от немцев. Приполз на распухших ногах, на изодранных в кровь локтях. Увидев нас, своих, заплакал. Все жал руки. Все обнять хотел. И лицо его прыгало, и губы прыгали тоже...
    Мы отдали ему свой хлеб, свое сало и свой табак. И когда человек насытился и
    успокоился, он рассказал нам о немцах: о на¬силиях, пытках, грабежах, И кровь закипала у бойцов, слушавших его, в жарко стучало сердце.
    А я глядел на спину этого человека. Толь¬ко на спину. Глядел, не отрываясь. Страшнее всяких рассказов была эта спина.
    Всего полтора месяца прожил этот чело¬век пол властью немцев, а спина его согну¬лась. Словно хребет ему переломали. Словно все полтора месяца ходил он кланяясь, изви¬ваясь, вздрагивая всей спиной в ожидании удара. Это была спина подневольного челове¬ка. Это была спина раба.
    — Выпрямься!- хотелось закричать ему.— Эй, разверни плечи, товарищ! Ты среди своих.
    Вот когда увидел я, с предельной ясностью увидел, что несет мне немец: жизнь с перелом, а иной, покоренной спиной.

    Товарищ! Пять часов осталось до рассвета. Через пять часов я пойду в бой. Не за этот серенький холм, что впереди буду я драться с немцем. Из-за большего идет драка. Решается, кто будет хозяином моей судьбы: я или немец.До сих пор я. ты, каждый был сам хозяином своей судьбы. Мы избрали себе труд по призванию, профессию по душе, подругу по сердцу. Свободные люди на свободной земле, мы смело глядела в завтра. Вся страна была нашей Родиной, в каждом доме — товарищи. Любая профессия была почетна, труд — делом доблести и славы. Ты знал: каждая новая тонна угля, добытая тобой в шахте, принесет тебе славу, почет, награду. Каждый центнер хлеба, добытый тобой на колхозном поле, УМНОЖИТ твое богатство, богатство твоей семьи.
    Но вот придет немец. Немец станет хозяи¬ном твоей судьбы. Он растопчет твое Сегодня и украдет твое Завтра. Он будет властвовать над твоей жизнью, над твоим домом, над твоей семьей. Он может лишить тебя дома,— и ты уйдешь, сгорбив спину, в дождь, в не¬погодь из родного дома. Он может и сохра¬нить тебе жизнь, ему рабочий скот нужен,— и он сделает тебя рабом, с переломанным, покорным хребтом. Ты добудешь центнер хлеба, — он заберет его, тебя оставит голод¬ным. Ты вырубишь тонну угля, — он заберет ее, да еще обругает: «Русская свинья, ты ра¬ботаешь плохо!» Ты всегда останешься для него Русским Иваном, низшим существом, быдлом. Он заставит тебя забыть язык своих отцов, язык, которым ты мыслил, мечтал, на котором признавался в любви невесте. Он за¬ставит тебя выучиться лающей немецкой речи и будет смеяться, слушая, как ты ко¬веркаешь чужой язык.
    Все мечты твои он растопчет, все надежды оплюет. Ты мечтал, что сынишка твой, вы¬росши, станет ученым, инженером, славным человеком на земле, но немцу не нужны рус¬ские ученые, он своих сгноил в собачьих ла¬герях. Ему нужен тупой, рабочий скот, и он погонит твоего сына в ярмо, разом лишив его и детства, и юности, и будущего.
    Ты берег и лелеял свою красавицу-дочку; сколько раз, бывало, склонялся ты вместе с женою над беленькой кроваткой Маринки и мечтал о ее счастье. Но немцу не нужны чистые русские девушки. В публичный дом, на потеху разнузданной солдатне швырнет он твою гордость — Маринку; отличницу, кра¬савицу.
    Ты гордился своей женой. Первой девушкой была у нас на руднике Оксана! Тебе за¬видовали все. Но в рабстве люди не хоро¬шеют, не молодеют. Быстро станет старухой твоя Оксана. Старухой с согбенной спиной.
    Ты чтил своих дорогих стариков — отца и мать, — они тебя выкормили. Страна помогла тебе устроить им покойную, почетную ста¬рость. Но немцу не нужны старые русские люди, они не имеют цены рабочего скота, и немец не даст тебе для твоих стариков ни грамма из центнеров хлеба, добытых твоею же рукой...
    Может быть, ты все это вынесешь, может, не сдохнешь, отупев, смиришься, будешь вла¬чить слепую, голодную, безрадостную жизнь?!
    Я такой жизни не хочу! Нет, не хочу! Нет, лучше смерть, чем такая жизнь! Нет, лучше •штык в глотку, чем ярмо на шею! Нет, лучше умереть, героем, чем жить рабом!
    Товарищ!
    Три часа осталось до рассвета. Судьба моя в моих руках. На острие штыка моя судьба, а с нею и судьба моей семьи, моей страны, моего народа.

    Товарищ!
    Сегодня днем мы расстреляли Антона Чувырина, бойца третьей роты.
    Полк стоял большим квадратом, небо было сурово, и желтый лист, дрожа, падал в грязь, и строй наш был недвижим, никто не шелохнулся.
    Он стоял перед нами с руками за спиной, в шинели без ремня, жалкий трус, предатель, дезертир Антон Чувырин, и его глаза подло бегали по сторонам, нам в глаза не глядели. Он нас боялся, товарищей. Ведь это он нас продал.
    Хотел ли он победы немцу? Нет, нет, ко¬нечно, как всякий русский человек. Но у-него была душа зайца, а сердце хорька. Он тоже, вероятно, размышлял о жизни и смерти, о своей судьбе. И свою судьбу рассудил так: «Моя судьба — в моей шкуре».
    Ему казалось, что он рассуждает хитро: «Наша возьмет — прекрасно. А я как раз и шкуру сберег. Немец одолеет, — ну, что же, пойду в рабы к немцу. Опять моя шкура при мне».
    Он хотел отсидеться, убежать от войны, будто можно от войны спрятаться! Он хотел, чтобы за него, за его судьбу дрались и умирали товарищи, а не он сам.
    Эх, просчитался ты, Антон Чувырин! Ни¬кто за тебя драться не станет, если ты отойдешь в кусты. Здесь каждый дерется за себя и за Родину! За свою семью и за Родину! За свою судьбу и за судьбу Родины! Не отдерешь, слышишь, не отдерешь нас от Родины: кровью, сердцем, мясом приросли мы к ней. Ее судьба — наша судьба. Ее гибель — наша гибель. Ее победа — наша победа. . И когда мы победим, мы каждого спросим: что ты для победы сделал?
    Мы ничего не забудем! Мы никого не простим!

    Вот он лежит в бурьяне, Антон Прокля¬тый — человек, сам оторвавший себя от Ро¬дины в грозный для нее час. Он берег свою шкуру для собачьей жизни и нашел собачью смерть.
    А мы проходим мимо поротно, железным шагом. Проходим мимо, не глядя, не жалея. С рассветом пойдем в бой. В штыки. Будем драться, жизни своей не щадя. Может, умрем. Но никто не скажет о нас, что мы струсили, что шкура наша была нам дороже отчизны.
    Товарищ!
    Два часа осталось до рассвета. Давай по¬мечтаем.
    Я гляжу сквозь ночь глазами человека, которому близостью боя и смерти дано далеко видеть. Через многие ночи, дни, ме¬сяцы гляжу я вперед и там, за горами горя, вижу нашу победу. Мы добудем ее! Через потоки крови, через муки и страдания, через грязь и ужас войны мы придем к ней.

    К полной и окончательной победе над врагом! Мы ее выстрадали, мы ее завоюем.
    Вспомни предвоенные годы. Над всем на¬шим поколением вечно висел меч войны. Мы жили, трудились, ласкали жен, растили де¬тей, но ни на минуту не забывали: там, за нашей границей, сопит, ворочается злобный зверь. Война была нашим соседом. Дыхание гада отравляло нам и труд, и жизнь, и лю¬бовь. И мы спали тревожно. На дно сунду¬ков не прятали старой шинели. Ждали.
    Враг напал на нас. Вот он на нашей земле. Идет страшный бой. Не на жизнь—на смерть. Теперь нет компромиссов. Нет выбора. Заду¬шить, уничтожить, раз навсегда покончить с гитлеровским зверем! И когда свалится в мо¬гилу последний фашист, и когда смолкнет последний залп гаубиц,- как дурной сон, раз¬веется коричневый кошмар, и наступит тиши¬на, величественная, прочная тишина победы. И мы услышим, товарищ, не только, как шу¬мит ветвями веселый лес. Мы услышим, как облегченно, радостно вздохнет весь мир, все человечество.

    Мы войдем в города и села, освобожден¬ные от крага, и нас встретит торжественная тишина — тишина переполненных счастьем душ. А потом — задымят восстановленные заводы, забурлит жизнь... Замечательная жизнь, товарищ! Жизнь на свободной земле в братстве со всеми народами.
    За такую жизнь и умереть не много. Это не смерть, а бессмертие,

    Светает, товарищ…
    По земле побежали робкие серые тени. Никогда еще не казалась мне жизнь такой прекрасной, как в этот предрассветный час. Гляди, как похорошела донецкая степь, как: заиграли под лучами солнца меловые горы, стала серебряными.
    Да, очень хочется жить. Увидеть победу. Прижать к шершавой шинели кудрявую го¬ловку дочери.
    Я очень люблю жизнь, — и потому иду сейчас в бой. Я иду в бой за жизнь. За настоящую, а не рабскую жизнь, товарищ! За счастье моих детей. За счастье моей Родины. За мое счастье. Я люблю жизнь, но щадить ее не буду. Я люблю жизнь, но смерти не испугаюсь. Жить как воин и умереть как воин, — вот как я понимаю жизнь.
    Рассвет...
    Загрохотали гаубицы. Артподготовка,
    Сейчас и мы пойдем.
    Товарищ!
    Над родной донецкой степью встает солнце. Солнце боя.
    Под его лучами я торжественно клянусь тебе, товарищ: я не дрогну в бою. Раненый — не уйду из строя. Окруженный врагами — не сдамся. Нет в моем сердце сейчас ни страха, ни смятения, ни жалости к врагу, — только ненависть. Лютая ненависть. Сердце жжет. Это — наш смертный бой.
    Иду.

    Южный фронт.

    Редактор полковой комиссар Крутиков А.И.
    Подписано к печати 8.12.41 Г106684, Объем ½ печ.л.
    Тип. Профиздата. Москва, Крутицкий вал, 18. Зак. 1300
     
  2. владимир1
    Online

    владимир1 Завсегдатай SB

    Регистрация:
    19 сен 2008
    Сообщения:
    6.750
    Спасибо:
    8.707
    Отзывы:
    214
    Страна:
    Russian Federation
    Из:
    Москва
    dimmuborgir нравится это.

Поделиться этой страницей

Сейчас читают тему (Пользователи: 0, Гости: 0)