Воспоминания противников

Тема в разделе "Германия и Вермахт", создана пользователем Wolf09, 3 апр 2014.

  1. Wolf09
    Online

    Wolf09 Рядовой запаса

    Регистрация:
    27 фев 2012
    Сообщения:
    9.878
    Спасибо:
    46.118
    Отзывы:
    621
    Страна:
    Russian Federation
    Из:
    Нижегородская губерния
    Имя:
    Алексей
    Интересы:
    История Государства Российского
    Kuehn Heinz

    1.jpg
    До начала войны я плохо представлял себе Россию, об Украине же вообще ничего не знал. У нас тогда о русских, украинцах не было и речи – войну вели против большевиков. Мы были отменно мотивированы, старания послужить на благо Отечества хоть отбавляй, трудностей, опасностей не боялись. И все же, стоило мне узнать немного страну, где пришлось воевать, сомнение – а хватит ли у нас сил выиграть эту войну? – появилось помимо воли. Здесь все давалось трудней, чем в Европе. Расстояния, погода, дороги, язык. Ремонтники, обоз безнадежно отставали – нам приходилось бросать пушки из-за мелких поломок. Не один я засомневался, были и такие, кто с самого начала не верил в успех – вслух такое, конечно, не говорилось, но можно было догадаться.

    В 1937 – 1938, по окончанию школы, отработал год в муниципальном управлении Дойцена. Круг моих обязанностей был широк, начиная с налогов и вплоть до редактирования местной хроники. Здесь завязался роман с будущей женой. С ней был знаком с детства, но сблизились мы именно тогда, во время общей работы в местном управлении.

    Одним из любимых развлечений моей беззаботной юности были походы. С лучшим другом – с ним я сидел четыре года за одной партой, он был в то время камерадшафтсфюрером в Гитлерюгенде – и другими ребятами бродили по Саксонии. Без какой-либо цели, так просто. Жили в палатках, готовили на костре. И еще было много спорта, чего сейчас так не хватает. Состоял членом местного спортивного общества (Turnverein), занимался легкой атлетикой: бег на 200 и 100 метров, прыжки в длину.

    Как относились родители к национал-социалистам?

    Мой отец являлся попутчиком, за это его коммунисты в 1945 году выгнали с работы, конфисковав шестьдесят тысяч марок – все семейные сбережения, как якобы нажитые за счет военнопленных и цвангсарбайтеров – полная ерунда! Не знаю, сколько там было принудительных рабочих, но отец кормил не их одних, а всех занятых на производстве. Впрочем, спустя короткое время он был вновь призван: среди коммунистов не нашлось ни одного толкового, способного поставить дело – это не речи произносить. Так он сохранил место и при новой власти. Ему пришлось много быть в разъездах, восстанавливая прерванные после войны связи. В одну из таких поездок на какую-то пивоварню он погиб, попав на мотоцикле в ДТП. Это случилось в 1949 году, перед самым Рождеством.

    Что значит «попутчик»?

    Политика интересовала отца в последнюю очередь, но для людей с более-менее солидным положением членство в партии являлось не лишним, если не почти обязательным – а разве в ГДР было по другому? Вот он и состоял в НСДАП, платил взносы. В этом он был, как все. Слышишь сейчас рассуждения о том времени – можно подумать, половина немцев относилась к противникам национал-социализма. Все это ложь. Гитлера любили, он был необыкновенно популярен в народе. В особенности, женщины его боготворили. Гитлер покончил с безработицей и сделано это было до войны. Он выступал за пересмотр Версальского договора – каждый думал тогда, с этим свинством должно быть покончено.

    Как-то раз прошел слух, Гитлер поедет по нашей ветке из Лейпцига в Мюнхен. Весь Дойцен от мала до велика вышел на вокзал – всенародный праздник. Когда поезд показался, что тут началось! Люди, выкрикивая приветствия, махали руками, как сумасшедшие, плакали. Гитлера никто так и не увидел – неважно, все были счастливы: ОН побывал в наших местах. А сегодня? Да кто бы из нынешних ни проехал, разве хоть один пойдет встречать поезд? Какое там...

    В вермахт я пошел добровольно: хотелось отслужить поскорее. То, что разразится война и служба растянется на долгие годы в то время никому, и мне тоже, в голову не приходило. Первой ступенью к воинской службе была Имперская служба труда (RAD), в нее меня призвали 4 апреля 1938 года. Службу проходил в части 3/83 в Вирхензее под Франкфуртом-на-Одере.

    Безусловно, RAD была разумным учреждением: молодежь отвлекали от улицы, она была занята общественно-полезным трудом. В Вирхензее мы работали в гидромелиорации, занимались осушением болот. Вторым заданием для нас являлся сбор сосновой смолы, использовавшейся в химической промышленности. Для этого стволы сосен специальными ножами надрезались елочкой, после обработки они напоминали рыбью кость. Параллельно мы проходили начальную воинскую подготовку, но это было поставлено не очень. Большое внимание уделялось спорту.

    Обычно служба в RAD ограничивалась шестью месяцами, нас, однако, в связи с половодьем, задержали на месяц. Мы были задействованы на уборке картошки под Франкфуртом. Поля на 30 – 40 см покрывала вода. Помогали спасти урожай – тоже полезное дело.

    Кем были в RAD? Форманом?

    Нет, простым арбайтсманом. Правда, поскольку я умел печатать на машинке и стенографировать, меня чаще использовали в штабе, чем на других работах. Пока ребят гоняли, перепечатывал отчеты. Командиром у нас был оберстфельдмайстер Конопка из Беескова. Его я случайно встретил зимой 1943 года под Изюмом, на Украине. Нас было трое, вырвавшихся из окружения. Убегали огородами, по нам стреляли. Уже во время бегства погиб от пули еще один, фельдфебель. В итоге остались вдвоем. Выручило то, что русские, преследовавшие нас, в поисках съестного увлеклись грабежом нашего обоза. Пока они рылись в повозке, расбрасывая вещи во все стороны, нам удалось спастись. Едва добрался до своих – кто-то хлопает по плечу: «Кюн, что Вы здесь делаете?» – Конопка. Я его не узнал. Я тогда и родную мать не смог бы узнать. Настолько был измучен. Весь в поту, как свинья. В глазах плыло.

    25 октября 1938 года окончилась моя служба в RAD, а уже 18 ноября я надел солдатскую форму. Службу проходил в паре километров от дома, в Борне – раньше там находилась большая казарма, теперь это здание перестроили, выглядит иначе – , в противотанковом дивизионе 24, меня определили во вторую роту. Здесь нас учили на 37мм противотанковых пушках. Тогда они представлялись нам грозным оружием, позднее, на фронте, знаете, как мы их называли? – «Panzer-Abklopfgeraet» («Орудие для постукивания по танку» – игра слов: противотанковая пушка, по-немецки, «Panzer-Abwehr-Kanone», сокращенно – Pak). Немецкая разведка проспала появление у русских танка Т-34, 37мм-пушка не пробивала даже его кормовую броню, наши снаряды отскакивали от нее, как горох.

    На стрельбы нас вывозили в Кенигсбрюк под Дрезденом. Сколько стреляли боевыми снарядами вспомнить точно уже не смогу, но немало. В Борне осуществлялось теоретическое обучение, тренировались в заряжании, используя учебные снаряды, и прямой наводке орудий. По команде все расчеты бросались к пушкам и наводили их на цель-картонный макет танка с нарисованной мишенью. Кто раньше всех справлялся – получал, порой, три дня дополнительного отпуска. Помню, как веселились, рассказывая о похождениях в увольнении. Ощущение, что нас готовят для серьезного дела, совершенно отсутствовало. Обучение воспринимали как забаву. Казалось занятным немножко поиграть в войну. Все же, в сравнении с новобранцами военного времени, особенно последних призывов, нас подготовили прекрасно. Те вообще ничего не могли, о механизме наводки ни малейшего понятия.

    В марте 1939 года нас, еще новобранцев, внезапно перевели в Прагу, мы вошли в состав оккупационных сил. Жили в самом центре, на Венцельсплатц (Вацлавская площадь), в казарме, носившей имя Масарика, первого чешского президента. Увольнений не отменяли, но покидать казарму в одиночку запрещалось: нам объявили, что из Молдау (Влтава) вылавливали трупы немецких солдат, убитых чехами. У нас, однако, каких-либо сложностей с местным населением не возникало. Проблемы с чехами начались потом, в самом конце и после войны. Нашей задачей был сбор трофейного чешского оружия, его мы грузили в вагоны в Миловице. Куда оно потом шло – не знаю. Вернувшись домой, завершили обучение по военной специальности, а, вскоре, началась польская кампания.

    2.jpg 3.jpg
    Как восприняли начало войны?

    С досадой: собирался вернуться домой. Меня ожидали подруга, работа по специальности. Были уже тогда планы женитьбы. Теперь все приходилось отложить.

    Это нисколько не означало, что я был против самой войны. У стран-победительниц в Первой мировой, наживавшихся на репарациях из Германии, имелись все возможности предотвратить ее. Достаточно было согласия на ревизию Версальского договора. Они на это не пошли – нам оставалось лишь одно: отстоять свои права с оружием в руках. Другого выхода не было.

    Когда началась война, думали, что она столько продлится?

    Нет, какое там... Мы с женой были помолвлены в начале войны, собирались пожениться в 1942 году. Перенесли свадьбу на год в полной уверенности, что война к тому времени уж точно завершится. Но она все не кончалась. В итоге, мы, устав ждать, поженились в 1944 году, но и тогда до конца было еще далеко.

    На границу с Польшей нас перекинули еще до начала боевых действий. Помню, в нашу задачу входило наблюдение за передвижениями войск и транспорта по ту сторону границы. «Крещение огнем» получил под Ломжей, это в районе Белостока. Здесь шли бои за переправу через Нарев. А в октябре, в Брест-Литовске, заработал свой первый Железный крест – не я один, товарищи тоже получили награды. Наша задача состояла в поддержке пехоты. Требовалось уничтожить польское орудие, державшее под обстрелом дорогу на Брест, по ней шли в наступление наши войска. Позицию заняли на железнодорожной насыпи, вырыв окопы для расчета. Они нам здорово пригодились: из крепости в нас стреляли по прямой наводке, беспрестанно пытались достать пулеметным огнем – приходилось то и дело нырять в окоп, спасаясь от пуль. Тогда же впервые увидел убитых товарищей. С непривычки испытал сильный шок. До сих пор помню, это произошло 16 сентября 1939 года – в тот день нас изрядно потрепали. Среди павших находился и командир взвода лейтенант Радтке – первый в списке безвозвратных потерь офицерского состава нашей роты.

    Так мы провоевали, в общей сложности, три дня, пока сопротивление защитников Бреста не было сломлено. После взятия крепости обнаружилось, мы вывели из строя не одно, а три или четыре орудия, сколько точно – уже не знаю. Поляки оттаскивали разбитые пушки в сторону, заменяя неповрежденными. На третий день из крепости больше не стреляли – путь для пехоты был свободен. На нашем участке это явилось решающим прорывом.

    По окончании кампании мы остались в Польше в составе оккупационной армии. Я, впрочем, ненадолго: меня произвели в фельдфебели, был направлен в офицерскую школу (Waffenschule) в Берлине – война с Францией обошла меня поэтому стороной. К своим возвратился уже лейтенантом.

    Война с Советским Союзом, насколько неожиданным явилось ее объявление?

    Довольно неожиданным, но я на эту тему недолго задумывался. Солдату, ведь, что... приказали – он пошел. Лозунг в то время был – война с большевиками. Его не приходилось объяснять: всем известно, какое свинство вытворяли красные в своей собственной стране. Так, что особенно голову не ломал.

    Воевать пришлось почти все время на Украине. Еще до начала польской кампании нашу вторую роту изъяли из 24-го дивизиона, передав 10-й танковой дивизии (группа армий Север, XIX армейский корпус). Затем все время были на подхвате, направляли туда-сюда, придавали разным дивизиям, армиям, так, что в одной, 16й армии, с родной частью мне пришлось повоевать лишь короткое время, да и то я в тогда об этом не знал, выяснилось уже много лет спустя. Все дальнейшие перемещения происходили, однако, в рамках группы армий Юг. Лишь в самом конце войны, проделав отступление через Румынию и Венгрию, оказался в Мемеле. До капитуляции повоевал в Курляндии (Латвия) в составе 16-й армии, группа армий Север.

    Вот краткая история моей солдатской жизни, составленная по записям в военном билете (Wehrpass), графа «активная служба», куда заносились, в том числе, данные об «участии в боях, битвах и операциях во время войны»:

    15.3. – конец апреля 1939 г. охранение Богемии-Моравии/Судетская область

    7.9. – 8.9.1939 г. бои у Ломжи

    8.9. – 10.9.1939 г. прорыв укреплений к востоку от Визны

    14.9. – 17.9.1939 г. взятие крепости Брест-Литовск

    26.10.1940 – 21.6.1941 охранение генерал-губернаторства

    9.8. – 20.8.1941 наступление через Пшемысль на Лемберг (Львов), дальше через Ново-Украинку на Кременчуг

    21.8. – 7.9.1941 охранение на Днепре у Кременчуга

    8.9. – 12.9.1941 форсирование днепровской переправы, взятие Кременчуга

    13.9. – 23.9.1941 сражение в районе к востоку от Киева

    (13.9. – 16.9.1941) расширение кременчугского плацдарма и преследование (противника) до блокирования в низовье Сулы

    (17.9. – 23.9.1941) ликвидация котла в междуречьи Сулы и Оржицы

    24.9. – 5.10.1941 наступление через Полтаву на Красноград, бои с отступающим противником

    6.10. – 9.11.1941 прорыв и преследование в направлении среднего Донца

    (6.10. – 7.10.1941) атака на Берестовую

    (10.10. – 19.10.1941) завоевание плацдарма в районе Орели / Орельки и взятие Краснопавловки

    (20.10. – 9.11.1941) наступление к Донцу

    10.11.1941 – 17.1.1942 оборонительные бои в бассейне Донца

    18.1.– 7.4.1942 оборонительное сражение в бассейне Донца

    (18.1. – 29.1.1942) оборонительные бои в районе Славянск – Изюм – Барвенково

    (30.1. – 7.4.1942) оборонительные бои у Славянска

    8.4 – 16.5.1942 весенние оборонительные бои в бассейне Донца и у Сухого Торца

    17.5. – 27.5.1942 ликвидация барвенковского котла

    (17.5. – 20.5.1942) прорыв вражеской позиции у Славянска к Донцу на юг от Изюма

    (21.5. – 27.5.1942) охранение на Донце, оборонительные бои в районе к югу от Изюма

    28.5. – 21.6.1942 оборонительные бои в районе к югу от Изюма

    22.6. – 31.7.1942 охранение оперативного района

    начало августа 1942 отпуск/ параллельно вывод части на отдых и переформирование в Шалон-на-Марне, Франция

    15.8. – 31.8.1942 охранение демаркационной линии

    1.9.1942 – 2.1.1943 береговое охранение французского побережья Атлантического океана

    17.1. – 31.3.1943 передислокация в Валуйки на Осколе / зимнее сражение в районе Изюма (Лавы – Курск – Обоянь)

    1.4. – 31.05.1943 отдых и переформирование на русско-украинской границе

    1.6. – 30.6.1943 оборонительные бои у Кондратьевки и в районе Сергеевка – Кобылки – Ленина / борьба с бандитами

    1.7. – 31.11.1943 записи отсутствуют

    1.11. – 31.12.1943 оборонительные бои на днепровской позиции и в районе Киев – Житомир – Коростень

    1.1. – 28.4.1944 оборонительные бои на среднем течении Буга и в районе Каменец-Подольска

    29.4. – 22.7.1944 переобучение на родине на легких 38-тонных истребителях танков

    23.7. – 31.8.1944 оборонительные бои в Литве на участке 3-й танковой армии

    1.9.1944 – 8.5.1945 бои в Курляндии в составе группы армий Норд

    Курляндские сражения:

    27.10. – 7.11.1944

    19.11 – 25.11.1944

    21.12. – 31.12.1944

    23.1. – 3.2.1945

    15.2. – 13.3.1945

    17.3. – 3.4.1945

    4.1.jpg
    Конкретно по каждому эпизоду мне говорить сегодня трудно: очень многое стерлось из памяти. Сохранилось что-то вроде калейдоскопа несвязанных между собой впечатлений и случаев – где, когда они произошли, уже не могу вспомнить. Говорю так не потому, что мне есть, что скрывать. Если бы за мной числились какие-то преступления – не вернулся бы из плена. Русским все было прекрасно известно. По возвращении домой должен был отметиться в советской комендатуре. Офицер, беседовавший со мной, открыл толстую тетрадь и зачитал оттуда кое-что. Меня поразило, он знал о моем боевом пути больше, чем я сам.

    Дома у меня хранилась карта, где я отмечал все свои перемещения во время войны, на обороте – комментарии. В 1953 году по всей ГДР шли аресты участников выступления 17 июня и просто подозрительных, к числу которых я, несомненно, относился. Тогда, от греха подальше, уничтожил ее вместе с некоторыми другими документами. Как я сегодня жалею об этом!!! Слабеющей памяти она послужила бы неоценимым подспорьем.

    Какие же случаи врезались в память?

    Один такой случай я уже упоминал. Зимой 1943-го, под Изюмом. Мы только что прибыли из Франции. Рождество встречали еще там. 2 января нас погрузили в вагоны, 17 дней находились в пути. Когда уезжали, стояла теплая, солнечная погода. Украина встретила пургой. Уже во время выгрузки на конечной станции попали под огонь русских танков. Лишь благодаря поддержке нашей артиллерии смогли выгрузиться. Это было очень тяжелое время. Холод, снег, непрерывные бои. Наша позиция располагалась в овраге длиной примерно 120 – 130 метров, неподалеку от деревни, где находился обоз. Впереди, в двух километрах, находилась небольшая возвышенность. Из-за пурги прозевали, что противник, под ее прикрытием, обошел нас с флангов. Когда заметили, было уже поздно. Наши французские пушки из-за мороза вышли из строя, пришлось обороняться стрелковым оружием. Как стали подходить к концу боеприпасы, послал солдата в деревню за патронами. Тот долго не возвращался. Вдвоем с одним фельдфебелем, уже не помню, как его звали, отправились на поиски. Солдата увидели в канаве перед самой деревней, он делал нам отчаянные знаки: «Назад!» Оказалось, наш обоз уже был захвачен противником. Мы не попались, так как русские увлеклись его грабежом. Убегали огородами – и здесь напоролись на группы красноармейцев, шедших к деревне. Несмотря на маскхалаты, нас заметили. Мы попали под огонь ППШ. Убили фельдфебеля, мы даже не смогли подобрать его медальон. В нескольких километрах наткнулись на своих. Здесь я и столкнулся с Конопкой, своим бывшим командиром, но мне в тот момент было не до старых знакомых. Кроме нас двоих никто уйти не смог.

    Где покоится бедняга-фельдфебель, не знаю. Когда была возможность, мы своих солдат хоронили. Многие, однако, остались лежать там, где их убило. И, что особенно гнусно, их смертные медальоны превратились в товар, сам видел на барахолке.

    Что знали об Украине до войны?

    Ничего. Нуль.

    Что поразило там?

    Удивило, с каким воодушевлением встречало местное население: хлеб, соль, транспаранты, частью даже на немецком языке. Жители, когда мы проезжали, приветливо махали, выстроившись вдоль дороги. Для нас – после Польши – подобный прием явился неожиданностью. Похоже, здесь нас с нетерпением ждали.

    Изредка – бывало и такое – какие-то люди, проводя рукой по горлу, кричали нам вслед: «Гитлер капут!» Мы на них внимания не обращали: наводить порядки в тылу не относилось к нашей задаче.

    Не только, когда побеждали – и в самом конце войны сталкивался с преданными нам украинцами. Как-то раз, это случилось где-то под Киевом, где точно, уже не помню, во время отступления, мне поручили разведать, не успели ли русские войти в одну деревню. На дороге к ней видели пушку – требовалось выяснить, чья она. Отправились в разведку вчетвером, на легковом автомобиле. Пушку – неисправное трофейное орудие, явно брошенное еще при наступлении – нашли в кювете, никого поблизости не оказалось – уже хорошо. Остановившись, долго разглядывали дома в бинокль – ничего подозрительного заметить не удалось. Поехали дальше.

    И вот мы уже на окраине деревни. Выгружаемся из машины – вдруг дверь хаты напротив отворяется, на крыльцо выходит приземистый старик-украинец: «Красные здесь!»

    - Где красные?

    Указывает рукой в сторону церкви: «Там, на церква». (Так в оригинале)

    Оказалось, русские, заняв деревню, обмывали в храме это событие.

    Впоследствии я часто вспоминал того старика. Меня занимало, кем он был. Почему решил нас предупредить? Что стоило ему не выйти из дому или, выйдя, промолчать – и я бы, наверно, не сидел сегодня здесь.

    Думаю, то, что мы не пошли на провозглашение украинского государства, являлось огромной ошибкой, стоившей нам верного союзника.

    На какой технике воевали?

    Не знаю, смогу ли удовлетворить Ваше любопытство вполне... Техническими деталями я не особенно интересовался. Для меня было важно знать основные характеристики орудия. А все остальное, какой оно там модификации и прочее, было не моим делом, этим занимались ремонтники.

    Моим первым орудием являлась 37-мм пушка, на Восточном фронте с первых дней доказавшая свою почти полную бесполезность. Доходило до того, что вынуждены были переквалифицироваться в пехотинцев – стреляли из МГ, карабинов. Например, в мою бытность в 188м батальоне 88й пехотной армии, мы, правда, числились истребителями танков, но, поскольку оружие отсутствовало, нас придали пехоте. Командиром был, помню, один хауптман-пехотинец, родом из Дармштадта. Так вот, он говорил мне тогда: «Ты ничего не потерял, поиграв немножко в пехотинца. Узнаешь немало полезного.» Он был прав. В пехоте я очень многому научился, среди прочего, и в том, что касается стрельбы. У пехотинца обостренное ощущение передовой, в отличие от истребителя танков, как правило, находящегося несколько позади, им вернее оценивается опасность. Он должен ясно представлять себе, где враг.

    После имел на вооружении 75-мм противотанковую пушку – это уже серьезное оружие. Пушки перевозились 10 – 12-тонными тягачами, обычно, фирмы «Майбах», но были и других заводов. Еще позднее перешли на самоходные шасси на основе устаревших танков. Во время переформирования во Франции нас довооружили трофейным французским оружием, для войны на Востоке абсолютно непригодным – по возвращении на Украину все пришлось побросать. К примеру, у французов был тягач на резиновом ходу. Передвигаться он мог только по очень хорошей дороге. Стоило пройти дождю – и он уже буксовал. Французская 47мм-пушка зимой сразу вышла из строя, не выдержав мороза. Мотоциклы французские в отличие от низких немецких были высоченными – мотоциклист представлял собой отличную мишень.

    В конце войны, в Курляндии, воевал в составе 731-го дивизионного противотанкового батальона на «Егерях» (Hetzer – «Хетцер»), самоходках на шасси чешского танка – заводы «Шкода», вооруженных 75 мм пушкой и пулеметом МГ 34. Благодаря низкой посадке, «Егеря» были меньше уязвимы – снаряды, обычно, пролетали над нами, не задевая – и прекрасно маскировались на местности, используя небольшие возвышенности – ландшафт в Курляндии холмистый. Были и недостатки: слишком тесно внутри, слабая боковая броня, для перезарядки пулемета требовалось выбраться из танка.

    В каждом взводе было по четыре машины, в бою они находились приблизительно в ста метрах друг от друга, иногда это расстояние было большим – зависело от конкретных условий местности.

    Стоит упомянуть и мотоцикл БМВ, служивший мне незаменимым средством передвижения в течение всей войны. Приходилось много заниматься разведкой местности: зачастую дороги, указанные на картах, дорогами в нашем представлении вовсе не являлись.

    Какое оружие противника являлось наиболее опасным?

    О тяжелой артиллерии сказать ничего не могу. Когда слышали, летит т.наз. «хандкоффер» (Handkoffer – ручная кладь, чемоданчик) – снаряд большого калибра, от 150 до 200 мм, он издавал звук «бу-бу-бу» – не особо волновались: знали, он упадет далеко позади, с нами ничего случиться не может. Другое дело русские противотанковые пушки, в первую очередь, 76,2 мм пушка «ратшбум» и – особенно в пехоте – минометы. Мина взлетает почти вертикально и падает также отвесно, когда, наконец, слышишь шум – бежать, укрываться уже поздно. Из стрелкового оружия могу назвать ППШ. Что до русской авиации, то она получила возможность досаждать нам в конце войны, когда немецкие самолеты практически исчезли с неба. Наибольший страх вызывал штурмовик «Ил-2». Надо сказать, русские бомбили все подряд, их не останавливали знаки Красного креста: Россия, как известно, не присоединилась к Женевской конвенции. Из танков хорош был Т-34, один из лучших танков времен войны, замечательно приспособленный к местным условиям. Благодаря широким гусеницам он проходил там, где немецкие танки застревали. «Иосиф Сталин» – тот был слишком тяжел, неповоротлив. Еще в самом начале войны видел их много брошенных, иногда с перебитыми гусеницами. (Явно путает с КВ)

    Каким трофейным оружием пользовались?

    У меня была русская винтовка с оптическим прицелом, очень неплохая. А так, автоматы нам не требовались: мы же сидели в танке.

    Сколько уничтожили танков?

    Я не считал. В один день могли подбить три, потом долгое время ничего, затем один и т.д. – регулярности никакой не было. Подсчетами занимались штабные, те, что вели журнал боевых действий. Отчеты составлялись по данным командиров взводов.

    Эти данные кто-то проверял?

    Только в случае совершенно явных приписок. Скажем, горит на нейтралке единственный танк и всем известно, больше их не было, а зачисляет его на свой счет сразу несколько командиров. Вот тогда пытались разобраться. Обычно же никто себя проверками не утруждал. Принимали на веру.

    Как относились к противнику?

    К простым солдатам ненависти не чувствовали: они в нас стреляли, но и мы в них – на то и война. Против комиссаров, однако, были сильно озлоблены. Бывало, в плен не брали, сразу кончали. Но они же гнали собственных людей на верную смерть под дулом револьвера! – Самому, правда, видеть такое не довелось, но это всем известно.

    Самое тяжелое воспоминание о войне?

    Тягостные воспоминания связаны с гибелью товарищей. Разорванные на куски тела близких друзей. Конечно, на войне ко всему привыкаешь, чувства притупляются. И все же. Раз я отправил двух солдат занять пост на окраине деревни, зима, снег, на равнине подходы хорошо просматривались. Деревня, помню, называлась Елизаветовка. Всего пять – семь домов, их надо было удержать во что бы то ни стало по приказу фюрера – и за них шла упорная борьба, они постоянно переходили из рук в руки. Спустя какое-то время иду проверить постовых. Оба мертвы. Обоих снарядом разрезало пополам примерно на уровне пупка. Картина не для слабонервных. Хорошо еще, дело было зимой, в сильный мороз: летом пролилось бы больше крови, все выглядело бы еще ужасней.

    Помнится наше вступление в Лемберг (Львов) в 1941 году. По обеим сторонам просторной аллеи, ведущей в город, стояли – куда ни посмотришь – гробы. Могу показать старую заметку о тогдашних событиях. Как очевидец, своими глазами видевший подвал лембергской тюрьмы – я его не только сам видел, но и фотографировал; фотографии были, к сожалению, в 1953 году уничтожены – подтверждаю, что все, до последнего слова, в этом рассказе правда. Это не очень приятное зрелище – помещение, размером приблизительно в эту комнату, заполненное сваленными в кучу полуобгоревшими трупами. Позднее красные пытались все приписать нам, как и Катынь, хотя в то время, когда совершались эти преступления, нас там еще не было.

    (Цитата. Старая газетная вырезка, показанная мне, не имела указания источника – примечание переводчика)

    «В Лембергском подвале убийства

    Жертвы кровожадности большевиков

    Отчет «Немецкого информационного бюро» дополняет описание пыточного подвала лембергской тюрьмы рядом подробностей. Этот отчет служит убедительным свидетельством того, с какой жестокостью и террором большевистский режим, прячась за якобы социальным и прогрессивным фасадом, осуществлял политику угнетения, уничтожая все, что, казалось, стоит ему на пути:

    «Уже в первую неделю войны произошли единичные случаи пыток и убийств украинцев, как мужчин, так и женщин, комиссарами ГПУ. В конце прошлой недели и в ночь на воскресенье из лембергских тюрем были выпущены уголовные преступники, в то время, как украинцев хватали на улицах или даже арестовывали в собственных домах и бросали в тюрьмы без предъявления каких-либо обвинений. Здесь и в других местах, к примеру, в управлении ГПУ, произошли избиения и пытки, чью жестокость нормальному европейцу невозможно и вообразить, поэтому мы опускаем подробности.

    Счет погибших в тюрьмах украинцев идет на тысячи. Точное число назвать невозможно, поскольку трупы жертв были брошены в подвал, облиты бензином и подожжены.

    Случившееся в Лемберге не является исключением. Из других городов, откуда большевики бежали от немецкого вермахта, также поступают сообщения о чудовищных эксцессах. Так, в Самборе жертвами бесчеловечной жестокости стали до пятисот представителей украинской национальности. Краковский корреспондент «Немецкого информационного бюро» имел возможность лично осмотреть места этого ужаса спустя 60 часов после освобождения города немецкими войсками. От здания тюрьмы, расположенной на дороге из Пшемысля, еще в среду и четверг распространялся густой, едкий дым. Здесь догорали несчастные украинские жертвы большевистского садизма. Из подвалов здания проступала наружу чудовищная вонь разлагавшихся тел, сваленных там в кучу. Из-за опасности эпидемий вход туда был воспрещен, в конце-концов пришлось перекрыть и ту часть улицы, что проходит вдоль тюремного здания. Тем не менее, украинцы и украинки, обеспокоенные судьбой пропавших родственников, все время пытаются проникнуть внутрь, чтобы по возможности убедиться в трагическом исходе.

    Незабываемыми останутся сцены во дворе тюрьмы ГПУ, окруженной тысячами скорбящих украинцев и украинок. Здесь большевики уже в первую неделю войны без конца, после невероятных пыток, расстреливали украинцев или зарывали их перед приходом вермахта в братских могилах. Около сотни трупов были выкопаны, с тем, чтобы можно было их идентифицировать. Жертвы лежали рядами во дворе тюрьмы. Их окоченевшие, сведенные судорогами, руки, кисти, ноги и ступни позволяли догадаться о жестоких пытках, которым их подвергли перед смертью. ГПУ не останавливалось даже перед убийством беременных женщин, им вспарывали животы и разбивали эмбрионы об стены. В полном отчаянии бродили родственники жертв по тюремному двору пытаясь опознать в изувеченных трупах своих близких, меньше по лицу, больше по одежде и другим признакам. Неизвестно, кому следовало сострадать больше – тем, кто был умерщвлен жестоким образом, или их родным, со слабой надеждой переходившим от трупа к трупу, чтобы затем, найдя своего близкого и убедившись в трагическом исходе, лишиться чувств.

    Прежде чем войти в пыточную камеру во дворе управления ГПУ, пришлось смыть толстый слой крови, покрывавший пол. До сих пор пятна крови на стенах, видные до самого потолка, свидетельствуют о жестоких пытках, осуществлявшихся здесь до прихода немецких войск.»

    То, что наши солдаты увидели собственными глазами в Лемберге и других городах – в пятницу мы опубликовали аналогичное свидетельство из латвийского города Либау (Лиепая) – является не единичным случаем, а методом. Это практика жестокого истребления большевиками политических противников, опробованная сперва на гражданах и крестьянстве собственной страны и перенесенная впоследствии на другие национальности. Миллионы людей, чье единственное «преступление» состояло в том, что они не являлись большевиками, должны были распрощаться с жизнью. Они были принесены в жертву режимом, могущим – поскольку он не имеет никакой моральной основы – удержаться у власти лишь благодаря террору.»

    Кстати, о фотографиях. Фотографировать не запрещалось?

    В каждой части были свои порядки. У нас, если что и запрещалось фотографировать, так только образцы нового вооружения. Хотя ни для кого не было секретом – стоит оружию попасть на Восточный фронт, как, самое позднее, через три дня оно будет известно противнику. У меня было много фотографий – их отобрали в плену. Осталась лишь малая часть, дома, в Германии.

    Расскажите, пожалуйста, о своих ранениях.

    Да какие это были «ранения» – царапины! Кое-кто, узнав, что у меня серебряный нагрудный знак за ранения, может подумать: «Здорово досталось мужику!» На самом же деле мне несказанно повезло: прошел всю войну – и ни разу не задело по-настоящему. Мне и в лазарете не довелось побывать.

    Советские военнопленные...

    Как же, помню, особенно, в сорок первом-сорок втором, нескончаемые колонны, шедшие нам навстречу... Иногда и гражданские среди солдат. Что с ними дальше происходило, мы не знали, да меня это тогда и не интересовало. Мне было не до них: мое внимание неизменно поглощала очередная боевая задача. Все время на колесах. Одно время существовала даже т.наз. «боевая группа Кюна». Покоя не давали не то, что во время боев, но и на отдыхе, переформировании. То и дело тревога, партизаны там-то и там-то – на машины, вперед!

    Расскажите, пожалуйста, о своем участии в борьбе с партизанами.

    Рассказывать особенно нечего. Как правило, мы приезжали слишком поздно – партизан уже и след простыл. Партизан чужому обнаружить не так просто: это гражданские или солдаты, переодетые в гражданское – поди, отличи их от мирного обывателя! Бывало, конечно, хватали всех подряд, расстреливали для острастки. На войне всякое случалось. Сам я в таких экзекуциях не участвовал.

    А случались все-таки бои с партизанами?

    Да. Я ни разу не попадал, моим солдатам приходилось. Но чаще такие бои вела пехота.

    Перебежчики с той и с другой стороны...

    С русской не помню. С нашей... Под самый конец войны, в Курляндии, нас усиленно обрабатывали свои же офицеры, деятели Комитета Свободная Германия – он уже существовал тогда. Через репродукторы призывали нас сдаваться в плен, дезертирам обещались разные блага... Кое на кого такая пропаганда действовала, мораль в то время уже пошатнулась... Перебежчики с нашей стороны имелись. Слава богу, из моих солдат никто не сбежал.

    Засыпали нас листовками. Рядовым, из-за напечатанного кириллицей пропуска в плен – содержался в каждой листовке, подбирать их запрещалось. Я, как офицер, занимался сбором, читал при этом, конечно. В качестве бывшего военнопленного могу засвидетельствовать, ни одно из раздававшихся обещаний впоследствии выполнено не было.

    За что получили Немецкий крест в золоте?

    Согласно статуту, я должен был восемь раз совершить нечто, достойное Железного креста первого класса. Только вот, что я там совершал, уже не помню. Воевал. Должно быть, неплохо, раз удостоился такой награды. У меня сохранилась заметка из фронтовой газеты, но в ней описывается бой, состоявшийся позже, я уже являлся кавалером Немецкого креста.

    (Цитата: заметка из «Полевой газеты 16-й армии» от 4 марта 1945 года)

    ««Егеря» («Hetzer») и САУ Штурмгешютц

    Для отражения прорыва противника на участке фронта рейнско-вестфальской пехотной дивизии были задействованы семь «Егерей» (истребителей танков) и три САУ Штурмгешютц под командованием 24летнего хауптмана Кюна из Дойцена под Борной. Их задача состояла в поддержке контратаки роты фузилеров. Фузилеры занимают исходную позицию. В обед на холмистую, изрытую снарядами главную линию обороны выходят «Егеря» и САУ Штурмгешютц. После короткого массированного удара нашей артиллерии истребители танков во главе с командиром внезапно возникают перед вражескими окопами – и уже падают первые снаряды пушек «Егерей» в рядах большевиков. Захваченные врасплох, парализованные красные (Sowjets) пялятся на наводящие страх «Егеря», не замечая как к ним подкрадываются и САУ Штурмгешютц. И вот они стоят на их правом фланге, стреляя из всех стволов. Одновременно с громким «Ура!» во фланг врагу ударяют фузилеры, их автоматы собирают богатый урожай среди бегущих большевиков. Сломя голову выскакивают из окопов и остальные красные (Sowjets), пытаясь по полю спастись бегством в лес. Но и здесь их настигают снаряды и пулеметные очереди «Егерей». Огонь продолжался не целых 30 минут, но немалое количество убитых и еще больше раненых большевиков свидетельствуют об ожесточении боя. Захвачены четверо пленных, шесть пулеметов и множество стрелкового оружия. Поле боя за нами, прорыв противника ликвидирован. – С удвоенной самоотверженностью солдаты выполнили свою задачу, с каждым выстрелом отомстив красным (Sowjets) за то, что они творят у нас на родине с нашими женщинами и детьми.»

    Были ли Вы суеверны?

    Нет, ни суеверным, ни верующим никогда не был. Я и с церковью, по примеру жены, порвал официально. (Чтобы не платить церковный налог, которым в Германии облагаются католики и протестанты – примечание переводчика.) Всю войну был уверен, что выживу – и, в самом деле, не был обделен счастьем. Позднее у меня никогда, как у некоторых, не возникало и мысли, что не переживу плена. Маршируя в колонне пленных, думал: «Ну, вот, теперь идешь в плен. Прекрасным этот поворот в судьбе не назовешь. Но ты же не один в таком положении.»

    Когда стало ясно, что война, скорее всего, будет проиграна?

    Лично я утратил веру в победу со Сталинграда. Сомнения же возникли еще раньше. До начала войны я плохо представлял себе Россию, об Украине же вообще ничего не знал. У нас тогда о русских, украинцах не было и речи – войну вели против большевиков. Мы были отменно мотивированы, старания послужить на благо Отечества хоть отбавляй, трудностей, опасностей не боялись. И все же, стоило мне узнать немного страну, где пришлось воевать, сомнение – а хватит ли у нас сил выиграть эту войну? – появилось помимо воли. Здесь все давалось трудней, чем в Европе. Расстояния, погода, дороги, язык. Ремонтники, обоз безнадежно отставали – нам приходилось бросать пушки из-за мелких поломок. Не один я засомневался, были и такие, кто с самого начала не верил в успех – вслух такое, конечно, не говорилось, но можно было догадаться. Однако, сомнения сомнениями, но это не означает, что плохо воевали. Приказ есть приказ – всегда стараешься выполнить его, как можно лучше.

    И так до последнего звонка. Несмотря ни на что, и в самом конце войны старались воевать по-прежнему. Удавалось не всегда. Если бой складывался для нас удачно – настроение поднималось, казалось, еще не все потеряно. Это, как в спорте: победы окрыляют. Однако, часто оно бывало подавленным. Стреляешь, стреляешь – и все без толку: врагов не убывает. Наоборот. Если в начале войны соотношение сил было один к одному – один к двум, то в конце ее – не меньше одного к восьми.

    Повседневный приказ неизменно приводил в уныние: столько-то и столько-то танков, столько-то людей выбыли, потеряны, убиты. Заменить было, как правило, некем и нечем – как воевать? Случалось, командиры отказывались выполнить приказ, ссылаясь на отсутствие возможностей – с ними разбирались по законам военного времени.

    5.jpg

    Меня – я командовал ротой – сильно угнетало качество пополнения, поступавшего к нам в последние месяцы войны. Призывы хорошо подготовленной молодежи, прошедшей школу Гитлерюгенда, к тому времени были уже выбиты. Не осталось и фанатиков. Помню одного такого: «Для фюрера ничего не пожалею, жизнь отдам!» – От них, впрочем, было мало толку: они сами лезли под пули, а это на войне не суть. Наши новые товарищи... что это была за публика! Старики, еле волочившие ноги... Требовать с них того, что обычно ожидаешь от солдата, было бесполезно. И ничего не умели, подготовка – нулевая, их приходилось учить с азов. Отсюда несли большие потери.

    Расскажу на одном случае, в чем разница между старым и неопытным солдатом. Всего в Курляндии произошло шесть крупных сражений. В промежутке между ними занимались зондированием местности. Однажды прочесываем лес. Впереди завал – несколько деревьев, как бы поваленных бурей. Один из моих командиров экипажей говорит: «Мне это сильно не нравится» и ускоряет ход. Выстрел. Чутье его не подвело: подъезжаем ближе – горит Т-34, прятавшийся за деревьями в засаде. Наш сумел выстрелить первым. Об этом и идет речь на войне: от воина требуется наблюдательность и быстрота реакции. От того, кто сделал первый выстрел, зависит жизнь и твоя и твоих товарищей. Ну, а как бы повел себя неопытный солдат? Скорее всего, он не придал бы никакого значения увиденному – подумаешь, пара деревьев валяется у дороги – и, в результате, не ушел бы живым.

    Почему, думаете, проиграли войну?

    Причин не одна, их несколько. Многого мы, солдаты, в то время еще не знали, к примеру, о предательстве генералитета. А оно имелось. Генералы, еще в самом начале кампании, частично извратили стратегические замыслы Гитлера. Наряду с предателями, немалый урон понесли от карьеристов, наломавших дров в погоне за чинами и наградами. У нас таких называли «больными горлом» (Рыцарский крест носился на шее на ленте) и болезнь эта, надо признать, была широко распространена среди офицерства. Ну и неравенство в силах. Если вас десятеро, что можно сделать против сотни? А, ведь, так было, особенно в конце войны.

    Что писали домой?

    Ничего особенного. О потерях не сообщал – зачем зря волновать родных. Конечно, когда убивали знакомых – со мной служили земляки, кое-кто из них был хорошо известен родителям, жене – упоминал. Как-то написал письмо одному товарищу. Много лет спустя, уже после войны, он, сохранив, подарил его мне. Текст самый обычный: «как поживаешь?» и т.д. Также и из дому получал письма, где, кроме семейных новостей, ничего примечательного не сообщалось.

    Как строились отношения с населением во время оккупации?

    На общение с населением у нас смотрели косо. Прямо оно не запрещалось – это было и невозможно, но, скажем так, слишком тесные контакты не поощрялись.

    Размещались у жителей на постой. С отказом ни разу не сталкивался. Конечно, кое-кто, наверно, пускал нас не совсем по доброй воле, боялись... не знаю. Виду, во всяком случае, не показывали. Я же, размещая солдат, старался не слишком стеснить хозяев. На улицу никого не выгонял. Убедившись, что хата полна народу, искал своим людям другое пристанище.

    Жалоб на солдат от местного населения мне лично ни разу не пришлось выслушать. Нам же особенно ничего нужно не было. Бывали, конечно, и перебои в снабжении, но это случалось на передовой. Так, что, если и брали у хозяев, то какую-нибудь мелочь, луковицу, например. Я всегда спрашивал разрешения. Реквизиций не устраивали.

    Надо сказать, порядки у нас были строгие – никакой разболтанности. Дисциплина поддерживалась жесткими методами. Своими глазами видел на Украине служащего вермахта, повешенного своими же – на груди доска с указанием преступления. Что он такого совершил, уже не помню. Раз пришлось выступать свидетелем в военно-полевом суде по делу одного из моих солдат. К счастью, суд его оправдал.

    Как развлекались, когда была возможность?

    Местные женщины нас не привлекали, были неаппетитны. В их облике не имелось ничего женственного: замызганные телогрейки, платки – один нос торчал. Может, будь они по- другому одеты, было бы иначе. А так, за все время помню только два случая, когда меня кто-то заинтересовал. Однажды мы, четверо офицеров, квартировали у одной ученой дамы со степенью, кажется, по истории. Так вот, за хозяйкой мы ухаживали, флиртовали с ней. Вечерами устраивались танцы. И говорили обо всем на свете – она неплохо владела немецким. Но нас было четверо, да и дама отличалась строгими нравами. Вольности не допускались.

    Походную кухню всегда окружали местные – повара отдавали им то, что оставалось от солдат. Иногда и консервы – у нас скапливалось, к примеру, много рыбных консервов, их не все любят. В Славянске зимой 43/44 года к кухне приходила попрошайничать хорошенькая девчонка, продвинутая – платка, во всяком случае, не носила. С ней я поприжимался немного, все было, однако, довольно невинно. Позже получил от нее письмо на ломаном немецком языке, что-то вроде «не забуду твоя крепкую поцелую». – Крепкий поцелуй! Больше-то ничего и не было.

    Вот в Польше встречались красивые женщины. Но и там с этим было не так просто. Помню, идут как-то по улице две девушки, ну, просто, писаные красавицы, глаз не отведешь. Заметив, что я провожаю их восхищенным взглядом, мой «чистильщик» (Putzer) – так мы называли солдат, исполнявших обязанности денщиков; официально он являлся связным (Melder) – обращается ко мне: «Э, лейтенант, эти не для тебя».

    - Почему же не для меня?

    - Еврейки.

    Вот так... мой солдат знал, а я и не догадывался!

    Так, что на войне для меня обошлось без секса.

    Ну, хорошо, секса не было, а что было?

    На отдыхе, переформировании, когда стояла теплая погода, с великим удовольствием загорали. Сбросить с себя обмундирование; разлечься праздно, подставив тело солнечным лучам – колоссальное наслаждение! На передовой, ведь, не позагораешь...

    Где встретили конец войны?

    Под Фрауэнбургом (Салдус).

    Как восприняли известие о капитуляции?

    Были потрясены: в последние недели нам прожужжали все уши рассказами о новом оружии, вскоре ожидавшемся на фронте. В доказательство ссылались на бомбежку Лондона ракетами ФАУ-1. Мы, было, поверили, может быть, еще удастся добиться перелома. Не знаю, куда оно подевалось, это оружие, затерялось ли в служебной почте, как мой Немецкий крест?, но мы его так и не получили – и вот нас лишили надежды окончательно. Первые мысли были об оставшихся на родине женщинах и детях: что-то их теперь ждет?

    Русского плена боялись?

    Да, пропаганда была – верили.

    О том, что восьмого будет капитуляция, мы узнали на день раньше. Весь день седьмого топили в болоте ценные вещи, в первую очередь, всю оптику, личное оружие: ничего не должно было достаться русским. Были сохранены лишь перочинные ножи, блокноты, карандаши, фотографии – их отобрали потом при первом же шмоне. Разграбили собственный обоз. Каждый переоделся в новенькую, с иголочки, форму, привели себя в порядок, побрились, почистились. Старые тряпки побросали. Подошедшие восьмого красноармейцы – здорово обтрепанные, им досталось не меньше нашего – все подобрали, набив ношеным барахлом свои вещмешки. В сравнении с ними, нашими конвоирами, мы выглядели просто шик. В плен шли, как наши отцы в восемнадцатом году: непобежденными, с гордо поднятой головой.

    Боевое расположение духа продержалось, однако, недолго. 8 мая стояла сильная жара. Солнце пекло адским огнем, губы спекались от жажды. Наконец, конвой, как и мы истомленный зноем, позволил привал на каком-то латышском хуторе, где смогли напиться из колодца. Воду черпала местная крестьянка. И вдруг эта женщина, улучив момент, когда ее не слышали красноармейцы, обратилась к нам едва ли не с ненавистью в голосе: «Мы никогда не простим вам того, что проиграли войну!» – Настроение у всех тотчас испортилось, остаток пути шагали понуро.

    Кто она была, немка?

    Нет, хотя и говорила по-немецки.

    В Фрауэнбурге нас погрузили в вагоны, поезд находился в пути несколько дней. Наконец, мы прибыли в 7270/1 лагерь в Боровичах, где мне предстояло пробыть до начала 1948 года. Это был барачный лагерь примерно на три тысячи человек с большой историей: еще в Первую мировую войну здесь содержались военнопленные. Солдаты и офицеры находились вместе. Работали на кирпичном заводе. Восстанавливали здание и оборудование, поврежденные при бомбежках немецкой авиацией.

    Офицеры могли не работать?

    Могли. Но администация лагеря придерживалась правила «кто не работает, тот не ест». На отказнике был заранее поставлен крест: пайка его была такова, что выжить не представлялось возможным. К голоду добавлялась монотонность лагерного распорядка. В результате, неработающие быстро теряли волю к жизни, опускались, умирали. Лишь немногим из них посчастливилось, как одному из моих товарищей-земляков, признанному дистрофиком, вернуться таким образом на родину – мне удалось через него известить родных, ничего не знавших о моей судьбе, что я жив и нахожусь в плену.

    Для меня – работать или не работать – вопрос не стоял: работа вносила разнообразие в наше унылое существование, позволяла на время отвлечься от тяжелых мыслей. В особенности желанным было попадание в «команды», куда набирали «специалистов». Помимо того, что они охранялись слабей, здесь имелась надежда что-то «организовать» – слово, хорошо знакомое каждому военнопленному – т.е. обменять, выпросить, заработать, украсть и т.д. продукты питания. Мне «организовывать» помогало знание русского языка, приобретенное еще во время войны. Мой русский не был совершенным, но люди понимали меня и я их – это облегчало контакты.

    Кормили нас так, что «организация» являлась жизненно необходимой: ежедневно тарелка жидкого супа, немножко каши и 400 грамм хлеба. Если в супе попадалась рыба – поедали ее вместе с костями, но чаще суп был одна вода. Каша тоже – что это за пища? – только желудок заполнить. За выполнение плана хлеба давали на двести грамм больше – т.наз. «хлеб рабочего» (Arbeiterbrot), выполнить план при завышенных нормах удавалось редко. Неудивительно, что мы – при таком питании нам приходилось заниматься тяжелым физическим трудом – были сильно истощены. Вот и мне довелось пару раз с дистрофией полежать в санчасти.

    Что же, интересно, могли обменять военнопленные?

    Да все, что угодно. Помню, в Боровичах послали нас побелить классы в одной местной школе. Дали мел. Кистей не было. Их мы должны были изготовить сами, материалом служила кора и ветви деревьев, росших во дворе. Когда там оказались, я сразу приметил за туалетом – дощатой будкой – лаз в заборе. И вот, пока товарищи импровизировали малярный инструмент, наломав сухих сучьев и веток и разделив их ломом – наше универсальное орудие в плену – на части примерно одинаковой длины, смастерил вязанку. Стою на улице, жду. Увидел прохожую: «Матка, иди сюда!» – выручил за дрова хлеб.

    Как офицер, получал 40 грамм махорки. Всю ее выменивал на продукты. Вообще, надо сказать, заядлые курильщики были несчастнейшими из всех пленных. Бывало – правда, это единичные, не массовые случаи, что, отказывая себе во всем ради курева, доводили себя в прямом смысле до голодной смерти.

    О чем говорили между собой на войне, в плену?

    Когда служил новобранцем, в Борне, все разговоры были о девушках. Многие едва успели испробовать первые радости и огорчения любви, казалось, важнее предмета на свете нет. Позднее, на фронте, темой номер один была еда. Подслушав нас, посторонний решил бы, что попал на курсы кулинарной академии. Обменивались изощреннейшими рецептами – приготовить мы все равно ничего не могли: где?

    И, наконец, в плену жратва превратилась в единственную тему, к ней были обращены все помыслы. Уже и речи не было об изысках, волновало чем – неважно чем – набить брюхо, не помереть с голоду. Ели, помнится, подсолнечный жмых – то, что идет на корм лошадям, сгодится и пленному: ему также требуются белки.

    В лагере можно было встретить людей со всей Германии – саксонцев, баварцев, рейнцев, силезцев и т.д., много было крестьян. От них я узнал вещи, о которых прежде не имел ни малейшего представления. Мои познания в ботанике невероятно расширились, я научился распознавать десятки съедобных трав и растений. Рвали, к примеру, крапиву, варили – вкусно. Собирали мяту, сушили – из нее получался замечательный чай, к тому же, очень полезный при простудах.

    Наш рацион был слишком скуден для тяжелой работы, но и его мы недополучали: в лагере воровали все, начиная с последней посудомойки. Поначалу нас это сильно изумляло, затем привыкли – слово «цап-царап» прочно вошло в обиход. Когда в суповой миске ложка вычерпывала одну воду, кто-нибудь неизменно отпускал комментарий: «Начальник... цап-царап». Мы и сами превратились в мастеров «цап-царап», случая не упускали. Когда ремонтировали дымоход печи на кирпичном заводе, пробили дыру в соседнее помещение. Там обнаружился склад картофеля. Тут же из палки с гвоздем умельцы изготовили орудие наподобие гарпуна, с его помощью воровали картошку. Все делалось с большими предосторожностями: попадись мы, нам грозило жестокое наказание за расхищение госсобственности. Но угрызений совести не испытывали, обрусев к тому времени – главное не попадаться!

    Воспитывало нас свое же начальство. Помню, попал раз в блатную командировку. Нам троим выдали сухой паек на несколько дней, затем – на машине – мы были отвезены в поле, где нас ждал начальник лагеря собственной персоной. Там располагались участки, засаженные картофелем. Рядом паслись коровы. В нашу задачу входило следить за тем, чтобы скотина не заходила в посадки. Высокий начальник провел нас по полю, показав границы своего участка: «Здесь ничего не брать!» Затем, обратившись к соседским участкам: «Здесь можете... цап-царап. Но, смотрите, не попадаться!» Он не поленился даже показать нам, как выкопать картошку, чтоб не бросалось в глаза. Урок мы, конечно, усвоили.

    Как относились к военнопленным?

    С женщинами, а работать приходилось, в основном, рядом с местными женщинами, мы жили дружной семьей. Посторонние относились к пленным по-всякому: некоторые настороженно, с опаской, большинство же – вполне доброжелательно. Чего не замечали, так это явной враждебности. Никто нас не оскорблял и не унижал.

    Иначе конвой. Конвоир, когда ему что-то не нравилось, мог заехать прикладом. У солдат психология другая, нежели у гражданских.

    Вообще же, у меня о русских сложилось такое впечатление: при первом знакомстве русский замкнут, на контакт идет нелегко, но, стоит лишь завоевать его доверие – он к тебе с открытой душой, готов поделиться последним. До 1947 года местное население само сильно голодало, с середины 1947 году ситуация постепенно стала улучшаться. Но и в самые голодные первые послевоенные годы удавалось «организовать» пару картофелин, банку огурцов или помидоров, немножко лука – продукты, совершенно необходимые при нашем однообразном и бедном витаминами рационе.

    В начале 1948 года меня с несколькими другими пленными перевели в соседний лагерь 7270/3 в Пестово. По лесопилке, находившейся неподалеку, он назывался «Распиловка».

    Приблизительно 400 заключенных лагеря занимались вылавливанием из воды и транспортировкой древесины, укладкой бревен и досок в штабеля. Каторжной была работа по загрузке железнодорожных вагонов: тяжеленные балки вручную, через голову, забрасывались в вагон. Именно она послужила поворотным пунктом в моей судьбе.

    Ночью, с 4го на 5е мая 1948 года я внезапно почувствовал себя плохо, меня жутко вырвало. Освобождения от работы, тем не менее, не получил: порежь я палец, меня бы освободили, а так, якобы живот болит, температуры нет – симулянт. Немецкий военврач, работавший с нами на лесопилке, ничем не смог мне помочь: не имея инструментов, он затруднился поставить диагноз. Состояние, между тем, ухудшилось: на ногах стоять не мог – валялся на досках, мучаясь нестерпимыми болями. Наконец, и до конвоя дошло, что я не притворяюсь. Я был отправлен обратно в лагерь, где женщина-лагерный врач, после осмотра, перенаправила в местную лечебницу, туда меня свезли на телеге. Живот к тому времени сильно раздулся, я опьянел от боли. В больнице меня сразу прооперировали. Очнувшись от наркоза, узнал, наконец, что со мной: непроходимость кишечника как следствие разрыва сальника, короче, я надорвался.

    Больничное питание было недостаточным. Выручала пайка, доставлявшаяся из лагеря. В нее входила махорка. Сам некурящий, менял ее у больных или посетителей на еду. Слух о том, что в больнице лежит пленный немец – в русских условиях маленькая сенсация – , быстро распространился. Когда начал вставать и ходить, то, куда бы ни направлялся, меня провожали любопытными взорами. Каждый встречный обращался ко мне с приветствием – кто сдержанно, кто по-дружески. Раз я оказался в палате, где лежал какой-то старик. Изможденный – кожа да кости – , с тусклым взглядом, выражавшим апатию, он выглядел живым мертвецом. Ухаживала за ним жена-настоящая русская «матка». Неожиданно, достав из сумки вареное яйцо и пирог, она протянула их мне: «Бери!» Я стал отказываться, ссылаясь на то, что ее муж сильно истощен; ему требуется больше есть, чтобы встать на ноги. – «Возьми, возьми! Он все равно скоро помрет, а ты молодой, вся жизнь впереди – тебе нужно поправиться после операции!» Меня этот случай глубоко растрогал: не думал я, идя в плен, что кто-то когда-то так отнесется ко мне – загадочная русская душа! (в оригинале – «русская ментальность»)

    После выписки из больницы пролежал еще какое-то время в лагерной санчасти, позднее меня определили на легкие работы. В конце-концов эта операция стала моим «билетом на родину»: меня списали. На границе мы в последний раз прошли санобработку, затем нас тщательно обыскали. Через все шмоны в плену мне удалось сохранить маленький, размером в ладонь, альбом со свадебными фотографиями. К ним были подписи, сделанные от руки. Зная, что на русских любая строчка по-немецки действует, как красная тряпка на быка, предусмотрительно спрятал альбом в раздевалке – там лежали какие-то подушки, я засунул его в наволочку. Как выяснилось, не напрасно. При обыске у одного из товарищей были найдены несколько листков с дневниковыми записями, которые он вел в плену. Мы поехали дальше, а он остался.

    18 декабря 1948 года, после долгой разлуки, я, наконец, смог обнять жену, родителей. Считаю, мне и здесь повезло. Неизвестно, смог ли бы я выжить, оставшись в Боровичах. В маленьком лагере в Пестово порядки были попроще, домашней и больница под боком. Счастье нужно иметь и оно, слава богу, не оставляло меня всю войну и в первые послевоенные годы.

    По воспоминаниям немецких военнопленных, они рвались на Запад...

    Для меня выбора не было: вся семья жила в восточной зоне.

    Что до Вас доходило о жизни в Германии, когда были в плену?

    Мало что, можно сказать, о ней мы не имели ни малейшего представления. Потребовалось время, чтобы акклиматизоваться на родине. В первую очередь из-за новых порядков. В материальном плане нашей семье, в сравнении с большинством, в послевоенные годы приходилось не так тяжело. Отец жены был мясником – у нас всегда на столе было мясо. Оставалось и на обмен: в то время процветала меновая торговля.

    Как встречали бывших военнопленных?

    Для новой власти мы были подозрительны. Как-то мой шеф – одногодок, тоже с 1920го, с ним у меня наладились отношения – рассказал о беседе, которую имел в окружном комитете партии. Его спросили, сколько мужчин, в первую очередь, воевавших занято в нашей сберкассе. Опасались заговоров, собственный народ вызывал у коммунистов страх. Имелось указание не допускать, чтобы в одном месте собиралось больше трех ветеранов. Шеф заверил, у нас женский коллектив.

    Чтобы получить место по специальности, пришлось подать заявление о приеме в партию – таково было условие. В СЕПГ меня не взяли: всем было известно – мне и не приходило в голову это скрывать – , что я бывший офицер вермахта. Успев к тому времени оформиться на работу в сберкассу, нисколько не расстроился. Наоборот. Кто хорошо устраивался по возвращении из плена, так это деятели из Комитета Свободная Германия. Их ставили разными мелкими начальниками. Деревенскими бургомистрами и т.д.

    6.jpg
    Как к ним относились в плену?

    Презирали. Чистейшей воды приспособленцы. В красном уголке у нас были выложены книги Маркса, Ленина, Сталина, Горького на немецком языке. Для перековки, так сказать. Несмотря на соблазн – иногда очень хотелось что-нибудь прочесть – мы их в руки не брали. Из принципа. Только эти изображали усердных читателей. В искренность их внезапного перерождения никто не верил: весь театр ради лишнего куска – им давали т.наз. «золотое ведро», т.е. консервы банками – и мелких привилегий.

    Вообще, товарищество в лагере хотя и сохранялось, но стало хрупким. Дурной пример подали австрийцы. Вдруг обнаружилось, что национал-социализм был им навязан силой, они – вроде как невинные жертвы. С немцами знаться не хотели. Кучковались отдельно.

    Как сложилась послевоенная жизнь?

    Вернувшись, устроился в сберкассу в Борне, где и проработал до самой пенсии в 1985 году. Под конец руководил ревизионным отделом.

    Самым тяжелым в ГДР была вечная боязнь доносчиков. Заимев в 1960-е годы дачу, приобрел некую отдушину. Соседям по даче доверял, как себе. Вечерами, за пивом, могли говорить откровенно, не стесняясь и по сторонам не оглядываясь. Я в то время сильно восхищался Западом. Когда вышел на пенсию, смог навестить, наконец, старого боевого товарища, бежавшего на Запад – он работал мастером на крупном предприятии (во времена ГДР свободно посещать Западную Германию могли лищь пенсионеры). Вернулся совершенно очарованный увиденным. Во время экскурсии по заводу, где работал мой друг, набрал с пола шурупов: у нас таких и не видели, а здесь они валялись! Сегодня от былого восторга не осталось и следа. Как я понял, это общество интересуется лишь двумя вещами: у кого сколько денег и кто, кому, как раздвинул ноги. Посмотрите, что сделали с нашим, некогда богатым, регионом! Скупили за бесценок все предприятия, положили в карман государственные средства на реконструкцию и позакрывали. Сегодня в Дойцене работают лишь пара ремесленников. Остальные пенсионеры, как я, или безработные. Народ отсюда бежит; города, деревни вымирают.
    С женой в следующем году будем отмечать 70-летие нашей свадьбы. У нас прекрасные дети, внуки, правнуки. В последнее время здоровье супруги пошатнулось, из-за необходимости в постоянном медицинском уходе ей пришлось уйти в дом престарелых. Навещаю ежедневно, провожу у нее большую часть времени.

    7.jpg
    Что изменилось в ситуации ветеранов после Воссоединения?

    Появились ветеранские объединения. Как-то случайно, в начале 1990х, узнал о такой организации – «Товарищество отставных лесничих Саксония» (Kameradschaft gedienter Forstleute Sachsen) – в наших местах. С тех пор езжу на встречи. На сегодняшний день в живых осталось девять человек – все из разных родов войск; нас объединяет лишь то, что прошли войну. Но если Вы подумаете, мы, встречаясь, вспоминаем о ней – ошибетесь. Говорим о здоровье, детях, внуках, правнуках, обыденных вещах.

    Стал получать почту. Пишут коллекционеры – выпрашивают фотографии. Сначала никому не отказывал. Узнав, что на этом делается бизнес, теперь всем отвечаю: «Нет!» Приходят письма от родственников воевавших, люди интересуются судьбами предков. Недавно пришло письмо от одного молодого человека из Трира. Он спрашивал о дяде, тот воевал в 731м батальоне в звании лейтенанта. Мне фамилия ничего не говорила, я ему так и написал. В ответ получаю недоуменное послание: «Как же так! Этого не может быть!» Может. Не помню и все. В батальоне три роты, в каждой четыре взвода – даже в своей роте я всех офицеров не вспомню. А тут еще хаос последних дней войны. Люди появлялись и – также внезапно – исчезали.

    В остальном, по большому счету, разницы не ощущается. Смотришь передачи Гвидо Кноппа (автор программ по истории на втором канале немецкого телевидения) – обязательно, если речь о том времени, то с негативным подтекстом. Конечно, массовое уничтожение людей в концлагерях нужно осудить – мы, кстати, об этом ничего не знали. А почему не зададутся следующим вопросом. Ведь это какой был фронт – от Норвегии до Северной Африки! Удерживать его только своими силами мы бы никак не смогли. На нашей стороне воевали сотни тысяч людей других национальностей, больше двадцати дивизий только из иностранцев. Что побуждало их разделить судьбу с нами даже тогда, когда исход войны определился? Такую массу не заставишь идти в бой из-под палки, они должны были верить в то, что сражаются за правое дело. СС совершенно смешали с грязью. А ведь это были обычные солдаты! В преступлениях виновна лишь малая часть, те, что охраняли концлагеря. Разве правильно валить всех в одну кучу? Я коллекционирую марки. Так вот, марки третьего рейха для себя иметь могу, но на обмен требуется специальное разрешение. Предположим, Вы также коллекционер, хотим поменяться... Я должен отправить марки в Берлин, в таможню, и ждать – позволят или нет. Что за чушь!

    Получается, о целом периоде немецкой истории – с 1933го по 1945й годы – нельзя упомянуть ничего положительного. В ГДР он вообще был вычеркнут, тельманы да розы люксембург – вот, вам, и все прошлое. Нас, стариков, такое отношение ко времени нашей молодости сильно задевает.

    Немецкий крест в металле я в свое время получить не успел, только нашивку. В хаосе последних месяцев войны он затерялся где-то в пути от штаб-квартиры генерал-лейтенанта Меллентина, подписавшего приказ о награждении. Также и манжетную ленту «Курляндия», которой был отмечен уже после капитуляции нашей части, мне, конечно, никто в плен не передавал. К моему девяностолетию товарищи приготовили мне особенный подарок: ими было организовано вручение обеих наград (в ФРГ можно заказать дубликаты орденов и знаков отличия, современные копии изготовливаются без запрещенной свастики). На церемонии с речами, опубликоваными позднее газетой «Камераден», выступили майор в отставке Ример и ветеран танковой дивизии СС «Викинг» Г. Пениц.

    (Цитата из речи Г.Пеница, «Kameraden», номер 674 за октябрь 2010 года, стр. 19)

    «Также и моя честь заключалась в верности отчизне. «Благодарность» Фатерланда мы получаем сегодня в виде клеветы, травли и личных нападок. Если бы не поддержка нашего ветеранского товарищества, можно было бы придти в отчаяние от глупости и безразличия большинства сограждан!»

    В Советском Союзе были после возвращения из плена?

    Нет, ни разу.

    Хотелось бы еще раз посетить те места?

    На Украину особенно не тянет, я там нигде подолгу не задерживался. А, вот, туда, где я провел несколько лет в плену – Боровичи, Пестово – съездил бы охотно.

    Снится война?

    Первые годы снилась, теперь уже нет. Но сон ведь это что … просыпаешься – он упорхнул, не ухватишь.

    Чем она стала для Вас?

    Потерянной молодостью. Ну что у меня были за «лучшие годы жизни»?... Восемнадцатилетним меня призвали, мне было 28 лет, когда вернулся из плена. Полученный опыт отпечатался навсегда. Родительский дом, школа, армия дали мне то, что имею по сей час.

    Первое время хотелось все забыть, надо было наверстывать упущенное за военные годы. Выросли дети – их война абсолютно не интересовала. Поделиться было не с кем. Нынче повзрослели внуки и кое-кто из них открывает для себя прошлое. Вот и мой внук интересуется, распрашивает. Все это пришло слишком поздно. В живых нас, свидетелей того времени, почти не осталось.

    Хотя, надо сказать, каждый из нас видел его по-своему. И о войне у всякого своя правда. Спросите двух солдат, сидевших в одном окопе, в метре друг от друга, и их рассказы не совпадут. У меня правда такая.

    http://iremember.ru/protivniki/kuehn-heinz.html
     
    Кудасов, Дитрих, Адольф и 9 другим нравится это.
  2. Wolf09
    Online

    Wolf09 Рядовой запаса

    Регистрация:
    27 фев 2012
    Сообщения:
    9.878
    Спасибо:
    46.118
    Отзывы:
    621
    Страна:
    Russian Federation
    Из:
    Нижегородская губерния
    Имя:
    Алексей
    Интересы:
    История Государства Российского
    Bartl Heinz

    111.jpg
    Я родился 7-го ноября 1928-го года в Чехословакии селе Окенау (современный Okounov), находящемся в районе Кааден на Эгере (современный Kadan), и тогда в нем жило 520 человек. В Окенау, кроме кузнеца Лиевальда, плотника Лаабера, мясника Вальтера, пекаря Ханля и каретника Хергля, жила портниха, моя тетя Анна Тобиш, и сапожники Тобиш, Франц и Фухс.

    Еще были три трактира: Хосснера "У трона Господа", Ленхардта "У зеленого дерева" и Вальтера "У золотой короны" и две лавки колониальных товаров, Роллингера и Ардельта. Промышленности в деревне не было. Крестьянские семьи, владевшие землей, Грюнд, Вайсбах, Тобиш, Михль, Ширбаум, Вагнер и Бартл (т.е. мы) поселились в так называемой Верхней деревне. Поскольку мы были достаточно зажиточными, то нанимали на сезонные работы безземельных крестьян из своей же деревни. Многие жители уже отошли от работы на земле и ходили работать в качестве слесарей, токарей и тому подобное в Пюрштайн или в Клоестерле на тамошние фабрики. Другим ремесленникам, например каменщикам, часто приходилось ходить на работу еще дальше.

    Климат в долине Эгера великолепный, поскольку Рудные горы преграждали путь холодным ветрам. Земля там плодородная и наша семья всегда получала большой урожай злаков, картофеля и овощей.

    Однажды, когда мне было три года, я был в хлеву вместе с родителями во время кормежки скота. Теленок столкнул меня в чан с кипящей водой, которую приготовили для того, чтобы поить скот. Вся семья боялась, что я не выживу, потому что у меня был ожог от колен до спины. Дежурного врача должны были привести пешком из Пюрштайна. Первые две недели он приходил ежедневно, чтобы обо мне заботиться. До выздоровления прошло три месяца, все это время я мог лежать только на животе. Моя мать была очень верующей женщиной и молилась за меня. Шрамы видны еще сегодня. Братьев и сестер у меня, к сожалению не было.

    В восемь лет я пошел в сельскую школу, старшим учителем в которой был Кремс. Там же преподавали учитель Войт и учительница труда Воерль. Она находилась в доме из двух комнат. В первом помещении учитель Роберт Войт учил классы с первого по четвертый, примерно 35 человек, а во втором старший учитель Кремс учил классы с пятого по восьмой, примерно 40 человек. Труд преподавала учительница по трудовому воспитанию госпожа Воерль. Поскольку наш район был католический, то религия в школе была обязательным предметом, ее преподавал отец Петер Брашль.

    Моя семья жила экономически относительно хорошо – у нас был бык и шесть коров, от которых не только получали молоко, но и запрягали для работы в поле. Лошадей в нашем хозяйстве не было. Мой школьный ранец ежедневно наполнялся яблоками, которые я раздавал соученикам, родители которых не работали в сельском хозяйстве. Мой лучший школьный друг, Курт Вайсбах, все восемь лет сидел в школе со мной на одной скамье. Это дружба сохраняется и по сю пору.

    1-го октября 1938-го года пришли немцы. Мне тогда было 10 лет, и нас вопрос присоединения не интересовал. Но я слышал разговоры о том, что перед присоединением многие немцы, работавшие на фабриках, были уволены чехами. Было заметно, что чехи выдавливали немцев.

    А среди детей была заметна разница между чехами и немцами?

    У нас не было чешских детей, это был чисто немецкий район. В округе не было ни одной чешской деревни. Чехами были только начальство: начальник железнодорожной станции, почты и банка (Шпаркассы).

    Вы учили чешский язык в школе?

    Да, но только один год.

    Что изменилось в школьной программе после присоединения Чехии к Германии?

    Абсолютно ничего, но образовался Гитлерюгенд. Дети с восьми лет поступали в Юнгфольк и становились «Пимпфами». С 14 лет принимали в Гитлерюгенд. Девушки вступали в «Союз немецких девушек». Брали всех, это не было добровольно. Я был в Гитлерюгенде для пожарных. У нас даже был мотоцикл.

    Какие занятия были в Гитлерюгенде?

    После обеда были собрания, походы. Спорт был прежде всего.

    Честно говоря, я не очень много занимался в Гитлерюгенде. Мне нужно было помогать по хозяйству, поскольку отца призвали в 1940 году. Он воевал в России и потом Италии попал в плен. В семье остался я, моя мама и мои дедушка с бабушкой, но им в то время уже было по шестьдесят с небольшим лет. Тем не менее на каникулах примерно на неделю я ездил в лагерь. Там мы занимались стрелковым спортом. Еще ребенком я полюбил стрельбу. Атмосфера в лагере была замечательная, дружеская. Чужаков не было.

    Как вы лично тогда оценивали Гитлера?

    Мой дедушка был в коммунистической партии. Он до аншлюса Судет активно участвовал в антифашистском движении. Меня тоже воспитывали в коммунистическом направлении.

    3.jpg 2.jpg
    Как ваш дедушка относился к тому, что вы были в Гитлерюгенде?

    Он высказывался очень осторожно.

    1-го августа 1939-го года началась Вторая мировая война, немецкие войска вошли в Польшу. Вы помните, что говорили взрослые, когда началась война?

    Были смешанные чувства. Мы ведь не знали, что из этого получится. Гитлер один, а против него целый мир - из этого не могло получиться ничего хорошего. Поначалу мы думали, что он может и выиграть, но когда он напал на Россию, тогда все сразу сказали, что ничем хорошим это не кончится.

    Что изменилось с началом войны в повседневной жизни?

    Войну мы практически не замечали. Очень многие жители деревни сами себя обеспечивали питанием, и не зависели от карточек, которые ввели по-моему в 41-ом году. Правда примерно половину от производимого в хозяйстве мы должны были сдавать государству. Остальное потребляли сами, расплачивались продуктами с наемными работниками и продавали на рынке. Только печальные новости о том, что очередной солдат погиб за родину "смертью героя" на поле боя в России, Африке или Франции приходили в нашу деревню.

    После окончания школы в 1942 году я поступил в сельскохозяйственное училище, которое с успехом закончил в 1944-ом. В октябре 1944-го года, мне тогда еще не исполнилось и шестнадцати, меня на пять недель призвали в военно-воспитательный лагерь в Миес у Пильзен. Там прошел начальную военную подготовку и, первым из моих школьных товарищей, 30-го декабря 1944-го года sorok chetyre меня призвали в Имперское трудовое агентство в gorod Сайбуш возле Бескидена, на границе Германии, Польши и Словакии. Имперское трудовое агентство собственно занималось строительным работами, но у нас была только военная подготовка.

    Наш лагерь был под охраной, потому что в этом районе были партизаны. Так как подходила Красная армия, наш лагерь очистили, и перевели в Себастьянберг (на границе между Мариенберг и Комотау). Я хорошо помню, что ночью 13-го февраля 1945-го года я стоял в карауле и видел зарево пожаров горящего Дрездена, хотя до него было 70 километров.

    20-го февраля 1945-го года всю нашу часть целиком перевели в Вермахт, в 32-й резервный гренадерский батальон в Теплитц-Шюнау. На вокзале в Комотау была короткая остановка, которую я и мой товарищ Франц Пеер из Вотша, использовали для того, чтобы пересесть в соседний поезд, которой шел в направлении Карлсбада, т.е. в направлении нашего дома. Дело было четверг, и мы решили, что в субботу мы поедем обратно в Теплитц-Шюнау, но отложили наше возвращение до понедельника. В понедельник мы приехали в Теплитц-Шюнау, и перед тем, как идти в казарму, съели гуляш и кнодель. Перед воротами нам сначала пришлось спрятаться, потому что рота с песней "На лугу цветет маленький цветочек" маршировала в направлении плаца. Мы зашли в ворота, и часовой вызвал фельдфебеля. Он спросил, где мы были. Мы сказали, что мы сначала хотели дома вдоволь наесться. Фельдфебель сказал: "Молодые и тупые!", потому что мы дезертировали и по закону нас должны были за это расстрелять.

    Нас переодели в форму, но поскольку не хватило сапог, то нас послали на кухню чистить картошку. Через пару дней и для нас началась полноценная муштра.

    18-го апреля 1945-го года рота отправилась на Восточный фронт. Во время остановки в Лобау 20-го апреля в день рождения Гитлера каждый получил крышку от котелка, полную рома, в качестве подарка. На следующий день марш продолжился в направлении Гоерлица. Но этот город уже был занят Красной Армией, поэтому мы заняли позиции в лесу в направлении Херрнхута. На этом отрезке фронт стоял на месте уже два дня.

    Чем вы были вооружены?

    Обычная винтовка, карабин 98к.

    Фаустпатроны вам выдали?

    Нет.

    Ночью я стоял в карауле и потребовал от приближающегося человека назвать пароль или я буду стрелять. Этот человек спросил меня: "Вы меня не знаете?" В полутемноте я увидел широкие красные полосы на брюках и ответил: "Нет, господин генерал!" Он спросил: "Сколько вам лет?" Я ответил : "16, господин генерал." Он ответил: "Какое свинство!" и ушел. Той же ночью нашу часть сняли с фронта и отвели в Дрезден. Это было ужасно! Город был разрушен до основания. Там был только металлолом, только разрушенные дома. В бой мы так уже и не попали, война закончилась. Как потом выяснилось, это был генерал-фельдмаршал Шоернер, командующий Восточным фронтом.

    Вы были готовы сражаться или...?

    Нет! Ни я ни мои товарищи воевать не хотели. В конце апреля мы сбежали и пошли через Рудные горы домой в Чехословакию. Помню командир роты сказал, что wojna kaput, приказал нам выбросить оружие и посоветовал постараться попасть в плен к американцам. Мы перешли через горы и были в Чехии, у одного крестьянина, спали у него в сене. 8-го мая пришел один русский офицер и сказал wojna kaput, wojna kaput, мы можем идти домой.Мы вышли на дорогу и тут нас задержал патруль. Нас собрали на сборном пункте Говорили, что нас всех демобилизуют, но через четыре дня нас построили и мы пошли через Дрезден на Хойерсверда. Там мы стали военнопленными, woennoplennyi. Это было 11-го мая 1945-го.

    Как русские относились к военнопленным?

    В первые два дня мы не получали никакой еды, нам даже пить не давали. Потом нам дали наш первый сухарь и воду. В остальном, со мной лично, обращались хорошо. Меня не били, не издевались.

    Охрана лагеря была русская или немецкая?

    Русская.

    Что было дальше?

    Сначала мы были в лагере у городка Сагар. Там нам сбрили волосы - это было очень печально. Оттуда нас повели в Польшу. Жили на большом аэродроме. Вскоре нас погрузили по сорок человек в вагоны и повезли на восток. Неделю мы ехали. В качестве туалета была дыра в полу. Кормили так: давали жестянку с супом, ложки у нас у каждого были. О чем мы говорили? Нам было страшно. Мы думали, что нас всех везут в Сибирь.

    Что вы знали о России до того, как вы туда попали?

    Абсолютно ничего. Знали, что там есть Сибирь и что там холодно. Поезд остановился во Владимире. Взошло солнце и заблестели золотые купола. Мы еще говорили, что хорошо бы нас здесь оставили, а не в Сибирь отправили. Действительно нас выгрузили. Мастеровые, те, кто умел обращаться с металлом остались на тракторном заводе. Меня и других отправили по узкоколейке в торфяные болота. Первый лагерь был на сорок или пятьдесят человек. Мы работали на стекольном заводе, который лил маленькие стаканы из стекла. Наша задача - собирать в подвале стекольные отходы, нести их наверх и бросать обратно в котел. Потом нас перевели в маленький торфяной лагерь. Там было очень плохо. Нас практически не кормили. Видимо, лагерное начальство воровало. Бывало, что утром я просыпался рядом с трупом. К концу моего там пребывания я весил 42 килограмма.

    В декабре 1945-го года на Рождество у меня заболела спина. Меня погрузили в грузовик и отвезли в большой лагерь в Мезиновку (современный пос. Мезиновский). В лагере было 500 немецких plennyi, около 100 венгров, несколько немецких офицеров, остальные были немецкие солдаты, по 100 человек - одна рота - в бараке. Я попал в лазарет. Русский врач вместе с немецким врачом установили, что у меня воспаление плевры.

    Какое было настроение у пленных, вы думали, что вас отпустят?

    Каждый день мы надеялись на то, что будет какое-то решение, что нас отпустят. Но в 1946-м и 1947-м годах отпускали только тех, у кого была дистрофия и больных. В лагере был немецкий комендант, который пообещал мне, как самому молодому в лагере, взять меня в к себе посыльным или уборщиком после выздоровления. Слово он свое сдержал. У нас был еще русский комендант и комиссар, офицер, ответственный за работу, и врачи. Я был между ними и немецким комендантом был посыльным. Это позволило мне довольно быстро выучить русский язык.

    4.jpg
    Какие были отношения между венграми и немцами?

    Тесных контактов у нас не было. Венгры были сами по себе, немцы были сами по себе.

    Немецкие солдаты носили награды?

    Нет.

    Когда я набрался сил, меня отправили на работы. Немецкий комендант собрал бригаду, так называемую "бригаду молодежи", в которой я был самым молодым. Нас было 15 человек. На работу нас отводил русский караульный. Мы работали на торфяном комбайне, а вскоре я стал бригадиром. Знаете что такое торфяной комбайн? Это такая большая машина, как локомотив, с электрическим приводом и транспортером, который опускали в торф, транспортер поднимал торф наверх, потом торф отжимали и делали из него брикеты. Четыре человека поднимали этот брикет и относили его сушить. Норма была 8 тысячи брикетов, состоящих и четырех кирпичей за смену.

    На машине работали три девушки. Наташа была nachalnik, Шура была слесарь, имя третьей, электрика, я забыл. Они были такого же возраста как я. Выполнять норму было тяжело, и я предложил Наташе засунуть в машину доску, тогда торфяные кирпичи будут не такие высокие, брикеты будут легче, и мы сможем выполнять норму. В этом случае мы получали premija в размере дополнительных 200 грамм хлеба к положенным 600.

    Так мы и сделали. Русский караульный стоял на стреме, и когда подходил glawnyi nachalnik, караульный давал нам знать, и мы вытаскивали доску. За это русский караульный получал от нас пачку махорки.

    Были попытки саботажа, например, сломать машину, чтобы не работать?

    Нет. Это была бы плохая мысль, потому что нам нужен был хлеб.

    Хлеб давали только тем, кто работал?

    600 грамм хлеба получали все. Кроме того давали суп. Kascha. Мясо мы не получали. Я не курил, так что выдача махорки меня не интересовала. Сахар получали только офицеры.

    Был какой-то обмен, сапоги на хлеб, например?

    С гражданскими нет. У нас почти не было контактов с гражданскими, мы были только в лагере или на машине, мы не ходили по деревням. А между военнопленными разумеется шел обмен.

    Что еще запомнилось, так это огромное количество клопов и комаров. А вот вшей в большом лагере не было. Нас водили в сауну, одежду тоже там пропаривали. В маленьких лагерях вшей было море.

    Верно ли, что в больших лагерях было гораздо больше шансов выжить?

    Да. За все время умерло четыре или пять человек. В большом лагере всегда был врач. Она всегда находилась в лагере и контролировала, чтобы все было в порядке. Мы выходили на работу весной, она нас проверяла перед выходом на работу. Зимой торф нельзя добывать. Зимой мы только грузили заготовленный торф на поезда. В это время моя бригада также работала на лесопилке.

    Отличалось ли отношение русских к немецким военнопленным в большом и маленьком лагере?

    Отношения всегда были неплохими. С охраной лагеря у меня особых контактов не было. У русских солдат было такое же снабжение, как у нас, может быть у нас даже и лучше. А население имело еще меньше, чем мы. У них ничего не было. Но если была возможность, они нам давали кусок хлеба или еще что-то.

    У вас была группа товарищей, с которыми вы держались вместе?

    Нет, в лагере - нет. Когда мы ехали домой, нам не разрешалось записывать адреса.

    В лагере вы получали какую-нибудь информацию, что происходит в мире?

    Иногда приходила газета, gazeta, из антифашистского комитета. К антифашистам отношение было как к предателям. В 1946 году разрешили писать письма домой – 25 слов. 30 августа 1946-го года мои родители получили от меня первую открытку через Красный Крест, а на следующий день они были изгнаны из Чехии в Германию с 15-ю килограммами багажа. Все хозяйство они должны были бросить. Вскоре я получил от них ответ с новым немецким адресом.

    Как вы отнеслись к тому, что родителей изгнали?

    Германия проиграла войну.

    Что вы делали в свободное время в лагере?

    Играли в карты, которые сами же и рисовали. Еще у нас была капелла, оркестр. Был дом культуры. Там ставили скетчи. Там был один, который играл на трубе, в Германии он работал в цирке. Венгры и немцы делали все вместе. Представления были на немецком языке, венгры говорили по-немецки. Венгров отпустили раньше, в 1947-м году их всех отпустили.

    Попытки бежать были?

    Нет.

    В начале марта 1949 года меня одного отправили из лагеря во Владимир, поскольку у меня была водянка. Во Владимире, в городском лагере, собрали всех, кого освобождали. Нам выдали новые белые матерчатые ботинки, хотя во Владимире еще было снега по колено, и новые ватники. Получили мы и деньги. В лагере мы должны были зарабатывать в месяц, по-моему, 340 рублей, а если мы зарабатывали больше, то эти деньги зачислялось на счет. Когда нас освобождали, нам их выплатили. Рубли с собой брать было нельзя. В лагерь приехала лавка, некоторые пленные с деньгами покупали себе часы и костюмы, а я набил свой деревянный чемодан папиросами Kazbek для дедушки. В конце марта 1949-го года нас погрузили в эшелон. Почти восемь дней мы ехали в поезде из Владимира до Германии.

    1-го апреля 1949-го года я был дома, в своей семье в Гросс Розенбурге.

    Три месяца tri mesjatsa я проболел я болел - у меня была вода в ногах. Потом я переучился на электросварщика, elektroswartschik. Работал на заводе, строил вагоны. Это здесь, в Восточной Германии. Потом я два года отработал полицейским, потому что у меня не было никакой одежды кроме униформы. Потом, когда у меня появилась одежда, я вернулся на завод по строительству вагонов.

    5.jpg
    События 1953-го года помните?

    Да, я работал на вагоностроительном заводе. Мы бастовали два или три дня. Почему произошли эти события и как вы лично к ним относились? Тогда в ГДР постоянно повышались нормы выработки для рабочих. Они все время увеличивались, пока их невозможно стало выполнять. Поэтому рабочие вышли на улицу.

    А кого-нибудь, с кем вы пошли на войну, вы встречали?

    Нет. Я часто бываю в своей бывшей деревне. Дом стоит.

    222.jpg


    http://iremember.ru/protivniki/bartl-heinz/stranitsa-3.html
     
    Дитрих, Игорь VZM, Bel@rus и 2 другим нравится это.
  3. ValeraMXM
    Offline

    ValeraMXM Завсегдатай SB

    Регистрация:
    4 дек 2012
    Сообщения:
    3.397
    Спасибо:
    7.430
    Отзывы:
    180
    Страна:
    Belarus
    Из:
    Гомель
    Имя:
    Валерий
    Интересы:
    Дрём
    Wolf09, спасибо - интересная и, лично для меня, неоднозначная тема. Читаешь эти воспоминания - святые люди шли убивать на чужую землю...
     
    rasta4 и Ludkin нравится это.
  4. Wolf09
    Online

    Wolf09 Рядовой запаса

    Регистрация:
    27 фев 2012
    Сообщения:
    9.878
    Спасибо:
    46.118
    Отзывы:
    621
    Страна:
    Russian Federation
    Из:
    Нижегородская губерния
    Имя:
    Алексей
    Интересы:
    История Государства Российского
    ValeraMXM, создавая тему имел, да и сейчас имею душевные противоречия. А нужно ли писать о воспоминаниях тех.........? Но ведь мы должны выслушать проигравшего противника.Противника, который шёл воевать не всегда по собственным убеждениям. Что ими двигало?
    Если будет интерес к теме, то готов к её пополнению :c0102:
     
    Последнее редактирование: 3 апр 2014
    Ludkin нравится это.
  5. Ludkin
    Offline

    Ludkin Завсегдатай SB

    Регистрация:
    26 май 2012
    Сообщения:
    1.409
    Спасибо:
    3.476
    Отзывы:
    167
    Страна:
    Belarus
    Из:
    где музыка Баха&Босха
    Интересы:
    ручки вправо
    Wolf09, тема интересная.
    тема противоречивая.
    уверена, что каждый всё равно останется при своём мнении.
    у меня, например, так.
    и своё мнение мне озвучивать не хочется.
    просто думаю, что дискуссии здесь неуместны
    .
    как-то так.
     
    ValeraMXM нравится это.
  6. Wolf09
    Online

    Wolf09 Рядовой запаса

    Регистрация:
    27 фев 2012
    Сообщения:
    9.878
    Спасибо:
    46.118
    Отзывы:
    621
    Страна:
    Russian Federation
    Из:
    Нижегородская губерния
    Имя:
    Алексей
    Интересы:
    История Государства Российского
    Возьму на себя ответственность и продолжу тему :c0102:


    Morell Wolfgang

    777.jpg
    Меня зовут Вольфганг Морель. Это фамилия гугенотская, потому что мои предки пришли из Франции в 17 веке. Я родился в 1922 году. До десяти лет учился в народной школе, а потом почти девять лет в гимназии, в городе Бреслау, нынешнем Вроцлаве. Оттуда 5-го июля 1941 года меня призвали в армию. Мне как раз исполнилось 19 лет.

    Я избежал трудовой повинности (перед службой в армии молодые немцы обязаны были полгода отработать на Имперскую службу труда) и шесть месяцев был предоставлен сам себе. Это был как глоток свежего воздуха перед армией, перед пленом.

    Перед тем, как попасть в Россию, что вы знали о СССР?

    Россия была для нас закрытой страной. Советский Союз не хотел поддерживать связь с Западом, но и Запад не хотел связей с Россией - обе стороны боялись. Однако, еще в 1938 году, 16 летним парнем, я слушал немецкую радиостанцию, регулярно вещавшую из Москвы. Надо сказать передачи были не интересные – сплошная пропаганда. Производство, визиты руководителей и так далее - это никого не интересовало в Германии. Была информация и о политических репрессиях в Советском Союзе. В 1939 году, когда произошел поворот во внешней политике, когда Германия и СССР заключили договор о ненападении, мы увидели советские войска, солдат, офицеров, танки - это было очень интересно. После подписания договора сильно возрос интерес к Советскому Союзу. Некоторые мои школьные товарищи начали изучать русский язык. Они говорили так: «В будущем мы будем иметь тесные экономические отношения и надо говорить по-русски».

    Когда начался формироваться образ СССР как врага?

    Только после начала войны. В начале 1941 года чувствовалось, что отношения ухудшаются. Ходили слухи, что СССР собирается отказаться от экспорта зерна в Германию. хотели экспортировать свое зерно.

    Как восприняли начало войны с Советским Союзом?

    Чувства были очень разные. Некоторые считали, что через неделю все враги на Востоке будут уничтожены, как это произошло в Польше и на Западе. Но старшее поколение восприняло эту войну скептически. Мой отец, воевавший в России в первую мировую войну был убежден, что мы не доведем эту войну до счастливого конца.

    В конце июня я получил письмо, в котором мне предписывалось в такой-то час такого-то числа мне быть в казарме воинский части. Казарма располагалась в моем родном городе, так что ехать было не далеко. Меня готовили на радиста два месяца. Однако первое время я больше играл в теннис. Дело в том, что мой отец был знаменитый теннисист и сам я начал играть с пяти лет. Наш теннисный клуб располагался недалеко от казармы. Как-то в разговоре я сказал об этом командиру роты. Он очень хотел научиться играть и тут же взял меня с собой на тренировку. Так я вышел из казармы гораздо раньше других. Вместо строевой подготовки я играл в теннис. Командира роты моя строевая выучка не интересовала, он хотел чтобы я играл с ним. Когда началась подготовка по специальности, игры закончились. Нас учили приему-передаче на ключе, учили подслушивать вражеские разговоры на английском и русском. Пришлось учить русские знаки азбуки Морзе. Каждый знак латинского алфавита кодируется четырьмя знаками Морзе, а кириллического – пятью. Освоить это было не просто. Вскоре обучение закончилось, пришли курсанты следующего набора и меня оставили инструктором, хотя я и не не хотел. Я хотел на фронт, потому что считалось, что война вот-вот закончится. Мы разгромили Францию, Польшу, Норвегию – Россия долго не продержится, а после войны лучше быть ее активным участником – больше льгот. В декабре по всей Германии собирали солдат тыловых подразделений для отправки на Восточный фронт. Я подал рапорт и меня перевели в команду для отправки на войну.

    До Орши мы ехали по железной дороге, а от Орши до Ржева нас перебросили на траспортных Ю-52. Видимо, очень срочно требовалось пополнение. Надо сказать, что когда мы прибыли в Ржев меня поразило отсутствие порядка. Настроение армии было на нуле.

    Я попал в седьмую танковую дивизию. Знаменитая дивизия, которой командовал генерал Роммель. К тому времени, как мы прибыли в дивизии танков же не было – они были брошены из-за отсутствия горючего и снарядов.

    Выдали ли вам зимнее обмундирование?

    Нет, но мы получили несколько комплектов летнего. Нам выдали три рубашки. Кроме того я получил дополнительную шинель. А ведь в январе стояли морозы под сорок градусов! Наше правительство проспало наступление зимы. Например приказ собрать лыжи у населения для армии вышел только в марте 1942 года!

    Когда прибыли в Россию, что поразило больше всего?

    Пространство. Мы мало контактировали с местным населением. Иногда останавливались в избах. Местное население нам помогало.

    Из нашей группы стали отбирать лыжников для операций в тылу противника – нужно было подсоединяться к линиям связи противника и прослушивать их. Я в эту группу не попал и 10-го января мы уже были на передовой в качестве простого пехотинца. Мы чистили дороги от снега, воевали.

    Чем кормили на фронте?

    Горячее питание было всегда. Давали шоколад с колой, иногда ликер - не каждый день и ограниченно.

    Уже 22-го января я попал в плен. Я находился один в боевом охранении, когда увидел группу русских солдат человек пятнадцать в зимней одежде на лыжах. Стрелять было бесполезно, но и сдаваться в плен я не собирался. Когда они подошли поближе я увидел, что это монголы. Считалось, что они особенно жестокие. Ходили слухи, что находили изуродованные трупы немецких пленных с выколотыми глазами. Принять такую смерть я был не готов. Кроме того я очень боялся, что меня будут пытать на допросе в русском штабе: сказать мне было нечего – я был простой солдат. Страх перед пленом и мучительной смертью под пытками привел меня к решению покончить с собой. Я взял свой Маузер 98к за ствол, и когда они подошли метров на десять вставил в рот и ногой нажал на спусковой крючок. Русская зима и качество немецкого оружия спасли мне жизнь: если бы не было так холодно, а части оружия не бы ли так хорошо подогнаны, что смерзлись, то мы бы с вами не разговаривали. Меня окружили. Кто-то сказал «Хенде хох». Я поднял руки вверх, но в одной руке я держал винтовку. Ко мне приблизился один из них, забрал винтовку и что-то сказал. Мне кажется, что он сказал: «Радуйся, что для тебя война кончилась». Я понял, что они настроены вполне дружелюбно. Видимо я был первым немцем, которого они видели. Меня обыскали. Хотя я не был заядлым курильщиком, но в моем ранце была пачка, 250 штук, сигарет R-6. Все курильщики получили по сигарете, а оставшееся вернули мне. Эти сигареты я потом менял на пропитание. Кроме того солдаты обнаружили зубную щетку. Видимо они столкнулись с ней впервые - внимательно ее разглядывали и смеялись. Один пожилой солдат с бородой потрепал меня за шинель и пренебрежительно бросил: «Гитлер», потом показал рукой на свою шубу, шапку и уважительно сказал: «Сталин!» Меня тут же хотели допросить, но никто не говорил по-немецки. У них был маленький словарь, в котором была глава «допрос пленного»: «Wie heissen Sie? Как Фамилия?» - Я назвался. – «Какая часть» - «Я не понимаю». Я решил на допросе держаться до последнего и не раскрывать номер своей части. Немного помучившись со мной они прекратили допрос. Пожилому солдату, который хвалил свое обмундирование приказали сопровождать меня в штаб, который находился в шести километрах в деревне, оставленной нами два-три дня назад. Он шел на лыжах, а я пешком по полутораметровому снегу. Стоило ему сделать пару шагов, как я оставался на много метров позади него. Тогда он указал мне на плечи и концы лыж. Я бы мог ударить его кулаком в висок, забрать лыжи и сбежать, но у меня не было воли к сопротивлению. После 9 часов на 30-40 градусном морозе мне просто не хватило сил решиться на такой поступок.

    Первый допрос в штабе проводил комиссар. Но прежде чем меня вызвали на допрос я сидел в сенях дома. Я решил воспользоваться минутой и вытряхнуть снег, который набился в мои сапоги. Я успел снять только один сапог, когда ко мне обратился офицер богатырского вида, одетый в каракулевую накидку. На французском, которым он владел лучше меня, он сказал: «Повезло, что ты попал в плен, ты обязательно возвратишься домой». Он отвлек меня от вытряхивания снега из сапог, что впоследствии мне дорого стоило. Нас прервала переводчица крикнувшая из-за двери: «Войдите!». Предложение слегка перекусить мой пустой желудок принял сразу же. Когда мне протянули черный хлеб, сало и стакан воды, мой нерешительный взгляд бросился в глаза комиссару. Он сделал знак переводчице попробовать пищу. «Как видите, мы не собираемся вас травить!». Я очень хотел пить, но в стакане вместо воды оказалась водка! Потом начался допрос. Меня опять попросили назвать фамилию, имя, дату рождения. Потом последовал главный вопрос: «Какая воинская часть?» На этот вопрос я отказался отвечать. . Удар пистолета по столу заставил меня придумать ответ: «1-я дивизия, 5-й полк». Полная фантазия. Не удивительно, что комиссар тут же взорвался: «Врешь!» - Я повторил. - «Вранье!» Он взял маленькую книжку, в которой видимо были записаны дивизии и входящие них полки: «Слушайте, вы служите в 7-ой танковой дивизии 7-й пехотный полк 6-я рота». Оказалось, за день до этого были взяты в плен два товарища из моей роты, которые рассказали, в какой части они служат. На этом допрос был окончен. За время допроса снег в сапоге, который я не успел снять, растаял.
    Меня вывели на улицу и повели в соседнюю деревню. За время перехода вода в сапоге замерзла, я перестал чувствовать пальцы ног. В этой деревне я присоединился к группе из трех военнопленных. Почти десять дней мы шли от деревни к деревне. Один из товарищей умер у меня на руках от потери сил. Мы часто чувствовали ненависть к себе местного населения, чьи дома при отступлении были разрушены до основания во исполнение тактики «выжженной земли». На разгневанные окрики: «Фин, фин!» мы отвечали: «Германски!» и в большинстве случаев местные жители оставляли нас в покое. Я отморозил правую ногу, правый сапог был разорван, и я использовал вторую рубашку как перевязочный материал. В таком жалком состоянии мы встретили съемочную группу киножурнала «Новости недели», мимо которой мы должны были несколько раз прошагать по глубокому снегу. Они сказали пройти и еще раз пройти.

    Мы старались держаться, чтобы представление о немецкой армии не было таким плохим. Наша «провизия» в этом «походе» состояла в основном из пустого хлеба и ледяной колодезной воды, от которой я получил воспаление легких. Лишь на станции Шаховская, восстановленной после бомбежек, мы сели втроем в товарный вагон, где нас уже ждал санитар. В течение двух-трех дней, что поезд ехал до Москвы, он обеспечивал нас необходимыми медикаментами и едой, которую готовил на печке-чугунке. Для нас это был пир, пока еще был аппетит. Пережитые лишения сильно потрепали наше здоровье. Меня мучили дизентерия и воспаление легких. Примерно через две недели после пленения мы прибыли на один из грузовых вокзалов Москвы и нашли пристанище на голом полу у сцепщицы вагонов. Два дня спустя, мы не поверили своим глазам. Часовой посадил нас в белый, шестиместный лимузин ЗИС, на котором был нарисован красный крест и красный полумесяц. По пути в госпиталь нам показалось, что водитель специально едет окольными путями, чтобы показать нам город. Он с гордостью комментировал те места, мимо которых мы проезжали: Красная площадь с мавзолеем Ленина, Кремль. Дважды мы пересекали Москву-реку. Военный госпиталь был безнадежно переполнен ранеными. Но здесь мы приняли благотворно подействовавшую на нас ванну. Мою обмороженую ногу перевязали и с помощью подъемных блоков подвесили над ванной.

    Нашу униформу мы больше никогда не видели, так как должны были одеть русские шмотки. Нас отправили в котельную. Там уже находилось десять совершенно изможденных наших товарищей. На полу стояла вода, в воздухе стоял пар из вырывавшийся из дырявых труб, а по стенам ползли капли конденсата. Кроватями служили носилки, поднятые на кирпичах. Нам дали резиновые сапоги, чтобы мы могли ходить в туалет. Даже появляющиеся время от времени санитары были в резиновых сапогах. Мы провели в этом ужасном подземелье несколько дней. Лихорадочные сны, вызванные болезнью, затягивают воспоминания об этом времени… Дней через пять, а может и десять нас перевели во Владимир. Разместили нас прямо в военном госпитале, находившемся в здании духовной семинарии. В то время во Владимире еще не было лагеря для военнопленных, в лазарете которого нас могли бы разместить. Нас уже было 17 человек и мы занимали отдельную палату. Кровати были застелены простынями. Как решились разместить нас вместе с русскими ранеными? Явное нарушение запрета на контакт. Один мой русский друг, занимавшийся по роду своей деятельности изучением судьбы немецких военнопленных во Владимире, признался мне, что ни разу не видел ничего подобного. В архиве Советской Армии в Санкт-Петербурге он наткнулся на карточку из картотеки, документально подтверждающую наше существование. Для нас же подобное решение было огромным счастьем, а для некоторых даже спасением. Там мы почувствовали отношение к себе, как к своим, в том, что касалось медицинского обслуживания и условий жизни. Наше питание не уступало питанию красноармейцев. Охраны не было, но несмотря на это, никто даже не думал о побеге. Дважды в день проходили врачебные осмотры, по большей части их проводили женщины-врачи, реже сам главный врач. Большинство из нас страдало от обморожений.

    Я уже доходил. Аппетит пропал и я стал складывать хлеб, который нам выдавали под подушку. Мой сосед сказал, что я дурак и должен распределить его между остальными, поскольку я все равно не жилец. Эта грубость меня спасла! Я понял, что если я хочу вернуться домой, то должен заставлять себя есть. Постепенно я пошел на поправку. Мое воспаление легких сдалось после двух месяцев лечения, в том числе банками. Дизентерию взяли за рога введением внутримышечно марганцовки и приемом 55 процентного этилового спирта, что вызвало неописуемую зависть окружающих. С нами обращались действительно как с больными. Даже легкораненые и медленно выздоравливающие были освобождены от любой работы. Ее выполняли сестры и нянечки. Повар-казах приносил частенько до краев полную порцию супа или каши. Единственно немецкое слово, которое он знал, было: «Лапша!». А когда он его произносил, то всегда широко улыбался. Когда мы заметили, что отношение русских к нам нормальное, то и наш враждебный настрой поубавился. Этому помогла и очаровательная женщина-врач, которая своим чутким, сдержанным отношением относилась к нам с симпатией. Мы называли ее «Белоснежка».

    Менее приятными были регулярные посещения политкомиссара, надменно и во всех подробностях рассказывавшего нам о новых успехах русского зимнего наступления. Товарищ из Верхней Силезии – у него была раздроблена челюсть – пытался перенести свои знания польского языка на русский и переводил, как мог. Судя по тому, что он и сам понимал не больше половины, он был совсем не готов переводить все и вместо этого ругал политкомиссара и советскую пропаганду. Тот же, не замечая игры нашего «переводчика», подбадривал его переводить дальше. Часто мы едва сдерживали смех. Совсем другие новости дошли до нас летом. Два парикмахера под большим секретом рассказали, что немцы стоят под Каиром, а японцы оккупировали Сингапур. И тут сразу возник вопрос: а что ждет нас в случае страстно желаемой победы? Комиссар повесил над нашими кроватями плакат: «Смерть фашистским захватчикам!» Внешне мы ничем не отличались от русских раненых: белое белье, синий халат и домашние тапочки. Во время частных встреч в коридоре и туалете в нас, конечно же. сразу узнавали немцев. И лишь у немногих наших соседей, которых мы уже знали и сторонились, такие встречи вызывали негодование. В большинстве уже случаев реакция была другой. Примерно половина была нейтрально настроена к нам, и примерно треть проявляла различную степень заинтересованности. Высшей степенью доверия была щепотка махорки, а порой даже и скрученная сигарета, слегка прикуренная и переданная нам. Страдая оттого, что махорка не входила в наш рацион, страстные курильщики, как только к ним возвращалась способность передвигаться, устанавливали в коридоре дежурство по сбору табака. Постовой, который сменялся каждые полчаса, выходил в коридор, вставал перед нашей дверью и обращал на себя внимание типичным движением руки курильщиков, «стреляя» чинарик или щепотку махорки. Так проблема с табаком была как-то решена.

    Какие разговоры шли между пленными?

    Разговоры между солдатами на родине шли только на тему женщин, но в плену тема № 1 была еда. Я хорошо помню одну беседу. Один товарищ сказал, что после обеда он мог бы кушать еще три раза, тогда его сосед схватил свой деревянный костыль и хотел его побить, потому что по его мнению можно было бы есть не три, а десять раз.

    Среди вас были офицеры или были только солдаты?

    Офицеров не было.

    В середине лета почти все снова были здоровы, раны залечены, никто не умер. И даже те, кто поправился раньше, все равно оставались в лазарете. В конце августа пришел приказ о переводе в трудовой лагерь сначала в Москву, а оттуда в район Уфы на Урале. После почти райского времени в лазарете я понял, что совсем отвык от физической работы. Но расставание стало еще тяжелее и оттого, что ко мне здесь относились дружелюбно и милосердно. В 1949 году, проведя почти восемь лет в плену, я вернулся домой.



    http://iremember.ru/protivniki/morell-wolfgang/stranitsa-2.html
     
    Игорь VZM, TOP, Bel@rus и ещё 1-му нравится это.
  7. (';')
    Offline

    (';') Завсегдатай SB

    Регистрация:
    15 дек 2008
    Сообщения:
    308
    Спасибо:
    426
    Отзывы:
    30
    Страна:
    Russian Federation
    Из:
    Смоленщина
    Интересы:
    Много.
    Касаемо второго очерка, пожалуй слишком политкорректна история.. Я думаю у себя на Родине она звучала бы как минимум просто иначе..
     
    Ludkin и Wolf09 нравится это.
  8. Tempolary
    Offline

    Tempolary Завсегдатай SB

    Регистрация:
    14 ноя 2008
    Сообщения:
    1.257
    Спасибо:
    237
    Отзывы:
    4
    Страна:
    Russian Federation
    Из:
    Смоленск
    Можно вопрос... А каков источник этих мемуаров? Я их, по правде сказать, по диагонали прочитал, но уж больно они как-то на определённых "мифах" внимание заостряют: русские грабят обоз, начальство лагеря ворует, подо Ржевом все танки без горючего и боеприпасов, хорошо экиипированые свирепые монголы против не по сезону одетых европейцев...
     
  9. Wolf09
    Online

    Wolf09 Рядовой запаса

    Регистрация:
    27 фев 2012
    Сообщения:
    9.878
    Спасибо:
    46.118
    Отзывы:
    621
    Страна:
    Russian Federation
    Из:
    Нижегородская губерния
    Имя:
    Алексей
    Интересы:
    История Государства Российского
    http://iremember.ru/protivniki/morell-wolfgang/stranitsa-2.html
    http://erlangenwladimir.wordpress.com/2011/01/22/unser-feind-ist-nicht-der-andere/
    http://feldgrau.info/index.php/memory/7246-morell-wolfgang-vospominaniya-protivnika
     
  10. Tempolary
    Offline

    Tempolary Завсегдатай SB

    Регистрация:
    14 ноя 2008
    Сообщения:
    1.257
    Спасибо:
    237
    Отзывы:
    4
    Страна:
    Russian Federation
    Из:
    Смоленск
  11. PaulZibert
    Offline

    PaulZibert Администратор

    Регистрация:
    28 апр 2008
    Сообщения:
    19.091
    Спасибо:
    14.618
    Отзывы:
    233
    Страна:
    Russian Federation
    Из:
    Порѣчье
    Интересы:
    Русская Армия в ПМВ, Красная Армия
    Спасибо. Прочёл с упоением. Особенно первый "выпуск".
     
    Wolf09 нравится это.
  12. MikeGorby
    Online

    MikeGorby Завсегдатай SB

    Регистрация:
    18 мар 2013
    Сообщения:
    1.966
    Спасибо:
    3.277
    Отзывы:
    119
    Страна:
    Russian Federation
    Из:
    Калужская обл
    Интересные и своеобразные, очень политкорректно однобокие воспоминания. Железный крест в золоте неизвестно за что, места боев посетить не тянет, а места нахождения в плену-заманчивы, события в тюрьме, ясен пень- не немцев дела...
    Чтобы понять о чем "не вспоминает" обладатель золотого креста, надо посмотреть хотя бы сводки или учебник истории средней школы.
    Если изменить последнюю букву названия темы на "-ов", то можно писать и про наших бойцов
     
    Wolf09 нравится это.
  13. Wolf09
    Online

    Wolf09 Рядовой запаса

    Регистрация:
    27 фев 2012
    Сообщения:
    9.878
    Спасибо:
    46.118
    Отзывы:
    621
    Страна:
    Russian Federation
    Из:
    Нижегородская губерния
    Имя:
    Алексей
    Интересы:
    История Государства Российского
    Название темы поправил :c0102:
     
  14. redflag
    Offline

    redflag рядовой запаса

    Регистрация:
    7 мар 2010
    Сообщения:
    6.034
    Спасибо:
    10.833
    Отзывы:
    184
    Страна:
    Belarus
    Из:
    Belarus
    В гостях у сказки....
     
    Ludkin нравится это.
  15. Wolf09
    Online

    Wolf09 Рядовой запаса

    Регистрация:
    27 фев 2012
    Сообщения:
    9.878
    Спасибо:
    46.118
    Отзывы:
    621
    Страна:
    Russian Federation
    Из:
    Нижегородская губерния
    Имя:
    Алексей
    Интересы:
    История Государства Российского
    Otto Carius
    Bundesarchiv_Bild_146-1979-064-06,_Otto_Carius.jpg
    24 января 2015 года скончался Отто Кариус - немецкий танкист-ас времён Второй мировой войны. Уничтожил более 150 танков и САУ противника — один из самых высоких результатов Второй мировой войны наряду с другими немецкими мастерами танкового боя — Михаэлем Виттманом и Куртом Книспелем. Воевал на танках Pz.38, «Тигр», САУ «Ягдтигр». Автор книги «Тигры в грязи».

    Начал карьеру танкиста на лёгком танке «Шкода» Pz.38, с 1943 воевал на тяжёлом танке Pz.VI «Тигр» на Восточном фронте. Вместе с Михаэлем Виттманом стал нацистской военной легендой, и его имя широко использовалось в пропаганде Третьего рейха во время войны. Воевал на Восточном фронте. В 1944 году был тяжело ранен, после выздоровления воевал на Западном фронте, затем по приказу командования сдался американским оккупационным войскам, некоторое время провёл в лагере для военнопленных, после чего был отпущен.

    После войны стал фармацевтом, в июне 1956 приобрёл в городе Хершвайлер-Петтерсхайм аптеку, которую переименовал в «Тигр» (Tiger Apotheke). Вплоть до февраля 2011 года возглавлял аптеку «Тигр», а позднее продолжал работать аптекарем на условиях «частичной занятости»

    Отто Кариус_4.jpg Karius_31.png

    По разным оценкам, экипаж Кариуса уничтожил 150—200 танков и САУ, много орудий, один самолет. С определенного момента Отто Кариус перестал вести счет.
    Конкретные цифры уничтоженных Кариусом танков и САУ противника, приводимые немецкими источниками, при проверке не всегда находили однозначное подтверждение и их можно считать, как минимум, спорными. Так, в соответствии с исследованием, проведённым Р. А. Марченко, сравнивающего данные немецких и советских архивных источников, в результате боев 22 — 26 июля 1944 года под деревней Малиново советские потери первых дней (22—24) боев по немецким данным не очень сильно расходятся с данными советской стороны (при этом, правда, есть основания предполагать, что Кариус записал на свой счёт все подбитые советские танки, в то время, как, вероятно, часть из них была подбита ранее самоходками).
    За 22 число 23 танка (17 — Т-34-85 и 6 ИС-2) по данным немцев и 15—18 танков (10—13 — Т-34-85 и М-3-С и 5 — ИС-2) по советским отчетам.
    За 23 число 2 танка записаны на свой счёт немцами и 5 танков списаны советской стороной (вероятно, часть из них потеряна ещё 22-го)
    За 24 число немцы объявили подбитыми 17 танков, что не противоречит советским данным.
    Потери советских войск, объявленные немцами 25 и 26 июля как 16 и 12 танков соответственно, не находят подтверждения в советских источниках (6 и до 3 танков соответственно, при этом общая численность советских танков была меньше, чем заявленная немцами численность уничтоженных), что позволило исследователям говорить о возможной двойной и тройной записи подбитых танков.

    За большое количество уничтоженных танков противника, Кариус, будучи раненым пять раз, был награждён следующими наградами:

    Железный крест 2-го класса (15 сентября 1942)
    Железный крест 1-го класса (23 ноября 1943)
    Нагрудный знак «За ранение» черный (8 июля 1941)
    Нагрудный знак «За ранение» серебряный (15 декабря 1943)
    Нагрудный знак «За ранение» золотой (11 сентября 1944)
    Медаль «За зимнюю кампанию на Востоке 1941/42» (20 августа 1942)
    Рыцарский крест Железного креста с Дубовыми Листьями
    Рыцарский крест (4 мая 1944)
    Дубовые листья (№ 535) (27 июля 1944), вручены Генрихом Гиммлером
    За танковую атаку (нагрудный знак) в серебре
    2-й класс (15 июля 1944)
    3-й класс (1 сентября 1944)

    111.jpeg
    Интервью с обер лейтенантом Отто Кариусом (2 рота 502 батальона тяжёлых танков)
    01 Августа 1992 года интервьюер Уве Фейст (Uwe Feist)
    Текст "Panzerkampfwagen TIGER" Uwe Feist& Bruce Culver Ryton Publications 1992 год


    ВОПРОС: Вы обучались на заводе Хеншеля и там же получали свой новый Тигр?
    ОТВЕТ: Да!

    ВОПРОС: Как вы и ваш экипаж оценивали Тигр? Что вам в нём нравилось, а что нет?
    ОТВЕТ: Трансмиссия, броня, и вооружение были превосходны. Толщина брони боковых стен башни была конечно недостаточна, но эту проблему невозможно было решить из-за конструкции башни и особенностей производства.

    ВОПРОС: Основываясь на своём опыте какие положительные и отрицательные качества Тигра вы можете отметить?
    ОТВЕТ: У меня нет никаких серьёзных претензий к Тигру!

    ВОПРОС: Пожалуйста ваше мнение а также мнение вашего экипажа об огневой мощи Тигра и его бронезащите?
    ОТВЕТ: Броня была скорее удовлетворительной, но огневая мощь и боевые качества превосходили все имеющиеся танки противника.

    ВОПРОС: Как вы оцениваете скоростные возможности Тигра, маневренность, и преодоление пересеченной местности?
    ОТВЕТ: В то время, они были вполне приемлемыми, тем более что враг, почти всегда находился, недалеко от нас и нам не приходилось преодолевать расстояния, превышающие наши возможности.

    ВОПРОС: У вас были проблемы с надёжностью и обслуживанием Тигра?
    ОТВЕТ: Обслуживание Тигра не представило никакой проблемы для нас. А ремонтные подразделения были в состоянии восстановить наши Тигры и заставить их сражаться снова.

    ВОПРОС: Тигр имел достаточно большой внутренний объём, а был ли он действительно достаточно большим для эффективных действий?
    ОТВЕТ: Боевое отделение Тигра было более просторным, чем интерьер нового Леопарда II. Все органы управления были практичны и удачно размещены.

    ВОПРОС: Экипаж вашего Тигра, вносил какие-то изменения в его конструкцию, для увеличения эффективности?
    ОТВЕТ: Мы прикрепляли звенья траков на лобовую броню и башню.

    ВОПРОС: Были ли какие-нибудь внутренние особенности, которые вызвали проблемы, вроде укладки боеприпасов, или проход через люки, и т.д.?
    ОТВЕТ: Укладка боеприпасов в танке всегда сложна! Ввод и выход из танка - вопрос координации и практики. Леопард II хуже, чем Тигр в этом отношении, поскольку его интерьер более тесен.

    ВОПРОС: Вы делали что-нибудь отличное, от того чему вас обучали, для улучшения боевой эффективность вашего Тигра? Пригодилось ли ваше обучение в условиях реального сражения?
    ОТВЕТ: Теория и практика, как и в любом другом деле, никогда не совпадают достаточно точно. Экипаж всегда должен был проявлять инициативу согласно ситуации.

    ВОПРОС: Как Тигр использоволся в бою? Всегда ли экипаж слаженно работал, несмотря на шум и экстремальные температуры?
    ОТВЕТ: Тигр, конечно, не был пятизвёздочным отелем, но я пережил несколько зим и лет в нашем Тигре!

    ВОПРОС: Вам не нравилась ранняя командирская башенка, по сравнению с более поздней? Можно ли было в новой башенке адекватно оценивать обстановку?
    ОТВЕТ: Новая командирская башенка не могла быть оторвана снарядом от башни. И по мне обзор через перископы новой башенки, был не хуже чем через стеклоблоки старой.

    ВОПРОС: Большинство Тигров, было потеряно в бою? Какие повреждения приводили к этому?
    ОТВЕТ: Если ваш танк совсем не получал попаданий, очевидно вы не были в бою! Больше всего проблем нам доставляли повреждения ходовой части.

    ВОПРОС: Действительно ли экипажи Тигров были готовы к различным ситуациям на поле битвы, как например, принять решение о движении или остановке танка?
    ОТВЕТ: Если экипаж был не в состоянии немедленно принять эффективное решение в экстремальной ситуации, то это плохой экипаж, и он долго не протянет.

    ВОПРОС: Ваш, экипаж удалял передние внешние катки для свободной работы ведущего колеса?
    ОТВЕТ: Мы не делали этого постоянно, но когда погодные условия были плохими, многие экипажи снимали катки.

    ВОПРОС: Ваш экипаж использовал какие-либо специальные маркировки или схемы окраски на вашем Тигре?
    ОТВЕТ: Единственная вещь, которую мы применяли, это дополнительный белый камуфляж зимой.

    ВОПРОС: Вы сохранили свой Тигр, или вы получали более новые транспортные средства, поскольку война продолжалась?
    ОТВЕТ: Я сохранял свой Тигр Номер "217", с 1943 года, этот Тигр окончательно вышел из строя в конце войны в городе Пиллау (Pillau), Восточная Пруссия.

    ВОПРОС: Как вы считаете, более поздние модели были лучше?
    ОТВЕТ: Если вы про Konigstiger (Тигр II), то я не вижу никаких реальных усовершенствований - более тяжелый, менее надежный, менее маневренный.

    ВОПРОС: Как немецкое армейские командование высокого уровня, использовало подразделения Тигров?
    ОТВЕТ: Батальоны тигров (Abteilung) действовали независимо и подчинялись командованию армии. Их часто использовали как Feuerwehr ("пожарная команда"), чтобы укрепить или защитить стратегические точки сражения находящиеся в критическом положении.

    ВОПРОС: Как в вашем подразделении обстояло дело с ремонтом, установлением и устранением неисправностей на Тиграх?
    ОТВЕТ: Моё подразделение (sPzAbt 502) всегда получало превосходное обслуживание от подразделений по восстановлению и ремонту. Все работы выполнялись либо первым взводом роты, или ремонтной ротой.

    ВОПРОС: Ваше подразделение возвращало подбитые или поврежденные Тигры? Какие оно имело транспортные средства для этого?
    ОТВЕТ: Все наши поврежденные Тигры были возвращены ремонтной ротой, они использовали тяжелые 18 тонные полгусеничные машины FAMO.

    ВОПРОС: Как вы перемещали подбитые или поврежденные Тигры?
    ОТВЕТ: Мы могли их буксировать с помощью других Тигров, но обычно это делали 18-тонники ремонтной роты.

    ВОПРОС: Вам когда-либо приходилось бросать свой Тигра?
    ОТВЕТ: Рано или поздно, каждому приходилось делать это. Подбитые танки, обычно возвращали ночью, и эта работа подчас была более опасна и трудна чем сам бой. Экипажи потом помогали в восстановлении своих Тигров.

    ВОПРОС: Как были русские как противник? Как их тактика отличалась от вашей?
    ОТВЕТ: Тактика русских практически не изменялась, и требовалось только действовать согласно боевой ситуации, и быть гибкими. Русские всегда имели большое количество пехоты, расположенной на танках или пешком, она использовалась практически в любой ситуации. Однако, несмотря на большую массу пехоты действовали они без инициативы строго выполняя приказы.

    ВОПРОС: Какие русские танки были самыми трудными противниками, наиболее опасными для Тигров?
    ОТВЕТ: Сначала, тяжёлые танки ИС-1 и ИС-2, потом Су-122 и 122мм противотанковое орудие, но все они появились позже T-34.

    ВОПРОС: Как же вы оцениваете танк T-34, вашего основного противника?
    ОТВЕТ: Это был прочный танк, грамотный, несложный, простой и быстрый. Самые его большие недостатки это сектор обзора и связь, оба эти качества были намного хуже наших.

    ВОПРОС: Сколько танков противника вы и ваш экипаж уничтожили на вашем Тигре?
    ОТВЕТ: Мы не вели точной статистики – по моим оценкам где-то между 150 и 200.

    ВОПРОС: Как вы защищались от воздушных нападений русских?
    ОТВЕТ: Я думаю, что все кто подвергался атаке с воздуха, не применял зенитный пулемёт MG. Нам казалось, что закрыть все люки это лучший вариант.

    ВОПРОС: Как вы поступали с членами экипажей противника? Вы стреляли или игнорировали их?
    ОТВЕТ: Экипажи противника, которые оставляли танк и убегали редко подверглись нападению или обстрелу – обычно были более важные вещи. Партизаны не создавали нам проблем

    Данке Герр Кариус.

    *Мемуары Отто Кариуса http://militera.lib.ru/memo/german/carius_o/index.html
     
  16. Barklai
    Offline

    Barklai Завсегдатай SB

    Регистрация:
    1 апр 2009
    Сообщения:
    258
    Спасибо:
    523
    Отзывы:
    22
    Страна:
    Lithuania
    Из:
    LT
    Фатерлянд по достоинству оценит ваши посты!
     
  17. Адольф
    Offline

    Адольф Завсегдатай SB

    Регистрация:
    26 фев 2012
    Сообщения:
    1.489
    Спасибо:
    2.325
    Отзывы:
    36
    Страна:
    Russian Federation
    Из:
    Россия
    Если честно, юмора не понял...
    Вы считаете, что всей правды эти ветераны не говорят или подобраны как-то специально однобоко?
    29157043.jpg
     
    Wolf09 нравится это.
  18. MikeGorby
    Online

    MikeGorby Завсегдатай SB

    Регистрация:
    18 мар 2013
    Сообщения:
    1.966
    Спасибо:
    3.277
    Отзывы:
    119
    Страна:
    Russian Federation
    Из:
    Калужская обл
     
  19. Valdis
    Offline

    Valdis Завсегдатай SB

    Регистрация:
    5 ноя 2014
    Сообщения:
    565
    Спасибо:
    1.525
    Отзывы:
    22
    Страна:
    Russian Federation
    Из:
    Южный фас
    Интересы:
    Алкоголизм
    Немецкие мемуары довольно интересная тема,т.к они не пропитаны вдоль и поперек пропагандой или сказочками(за редким исключением,например "Пехотинец в Сталинграде" Холля писал явный идейный фанатик,а Кариус же на мой взгляд сказочник.)
    Они являются хорошим источником знаний о солдатском быте,и личном отношении солдата к той войне.
    Я понимаю что могу вызвать бурю негодования,но советские мемуары которые попадали мне в руки в большинстве своем нечетабельны,т.к до неузнаваемости изувечены цензурой и бравурщиной.Хотя например "Танкист на иномарке" Лозы замечательная книга,естественно не без баек как и любые мемуары,но очень интересна.Воспоминания же генералов скукотища(И наших,и гансовских),а солдатские мемуары написанные до развала Союза как то не пошли...
     
    Wolf09 нравится это.

Поделиться этой страницей

Сейчас читают тему (Пользователи: 0, Гости: 0)