Архивные интересности

Так и с нами надеюсь будет. Лет через цать люди прочтут или им ИИ перескажет и будут удивлятся.

 

В Библии есть Книга Еклисиаста, там на этот вопрос есть конкретный ответ.

 

Хочется немного восстановить справедливость. Книжку Николая Свечина "В отсутствие начальства" обсуждать не хочу, много там всякого разного, но вот кое-что разглядеть в исторической перспективе возможно. "Коллежский регистратор назвал по очереди своих товарищей: Полицейские надзиратели не имеющие чина Авдеев, Корнильев и Сапожников, городовой сыскного отделения Майдин.
Лыков обратил внимание на красный нос городового, но промолчал об этом."
Ну вот хоть убейте, я красного носа у Евсигнея Майдина не наблюдаю, от слова совсем. Да, отрицать нельзя, по пьяному делу голливудил дядька от всей широты души. Но, разбирая документы Смоленского городского полицейского управления, можно увидеть такую картину. Каждый второй городовой явно считал, что попавши на службу в полицию, ухватил за косу Фортуну, продажную девку империализма. И теперь ему сам чёрт не брат. Пили безбожно. Масса штрафов, арестов и вовсе увольнений от службы именно за нетрезвый образ жизни городовых. Так что наш Майдин один из многих...

Ох, и весёлые дела творились в богоспасаемом городе Смоленске. 23 января 1912 года пьяный в лоскуты городовой Смоленского сыскного отделения Майдин бродил, судя по всему без надобности, по 3-й части города. То ли ему кто-то что-то такое недоброе высказал, то ли с пьяных глаз померещилось что сыскарю, но Майдина обуяла жажда служебной деятельности. И сыскной агент, ничтоже сумняшеся, снял с поста себе в помощь постового городового 3-й части Рожанова. Что Майдин постовому наговорил, остаётся тайной, но Рожанов таки пошёл с пьяным сыскарём. Закончилась сия история на следующем же посту в 3-й части, где городовой Воронов арестовал Майдина за пьяный дебош и, скрутив, потащил в часть. Рожанов же был возвернут на пост. Протрезвев в камере, Майдин на следующий день отправился к начальнику сыскного отделения и накатал жалобу на беспредел городской полиции. 24 января на столе у полицмейстера лежали рапорта и начальника сыскного отделения и пристава 3-й части с описанием произошедшего, естественно, с диаметрально противоположных точек зрения. Однако, Гепнер, по проведению некоторого дознания, приказом от 25 января 1912 года наказал всех участников происшествия. Городовой Смоленского сыскного отделения Майдин за нетрезвый образ жизни и незаконное снятие с поста городового 3-й части арестован на двое суток при 2-й полицейской части. Городовой 3-й части Воронов за самовольный, без доклада своему приставу, арест Майдина арестован на четверо суток. Его коллега Рожанов арестован на трое суток за нетактичный поступок и неправильный доклад приставу. Также в приказе выражено полицмейстером неудовольствие начальнику сыскного отделения и приставу 3-й части Смоленска за слабый надзор за нравственностью подчинённых и не разъяснение им своих служебных обязанностей. (ГАСО, фонд 916, опись 1, дело 511, лист 10)

 

был когда-то тут у нас Григорий свет Иванович Котовский, он жа Кот, но таперича, не то что давеча...дополненное)))
Смоленская каторжная тюрьма. много кто в ней сиживал, говорят, даже знаменитая Сонька-Золотая Ручка, но вот этого человечка я здесь встретить не ожидал, от слова совсем. А он был...

Итак 28 января 1908 года в Николаевской временной каторжной тюрьме составлен статейный список на каторжного Григория ивановича Котовского, каковой следует в Смоленск в оковах, может следовать пешком, требует особого надзора так как склонен к побегу, который совершал неоднократно и по имеющимся сведениям собирается снова совершить. Вот вам и повод для перевода из южных губерний в Смоленск.




Приметы: рост 2 аршина 6 и 4/8 вершка (171 сантиметр, ну, не великан), телосложение: крепкое, средней упитанности, волосы: русые, рыжевато-русые, борода и усы: стриженные, глаза: продолговатые, карие, цвет и вид кожи лица: матовый, чистое., племя: русский.

Особые приметы: над наружним углом правого глаза и на середине левой щеки небольшие синеватые пятна., справа на носу небольшая бородавка.

По внешнему виду лет 25.

Из мещан города Балты Падольской губернии. До осуждения занимался сельским хозяйством. Знает столярное мастерство. Грамотен, окончил курс Кокорозенского сельско-хозяйственного училища 1 разряда. Природный язык русский. Вероисповедания православного. Семейное положение: холост.

Осуждён кишинёвским окружным судом, срок первый, в каторгу на 12 (двенадцать) лет.

Существо приговора: признан виновным в составлении шайки с целью открытого с огнестрельным оружием в руках похищения чужого имущества и в совершении грабежей вооружённою силою (1 ч. 924, 1629, 1630, 1633, 1 ч. 1634, 2 ч. 1459, 3 ч. 310 ст. Уложения о наказаниях)

Время совершения преступного деяния: 1905 и 1906 годы.

Срок наказания исчисляется с 23 ноября 1907 года. Приговор обращён к исполнению 18 января 1908 года.

Собственных денег имеет при себе 9 рублей 05 копеек.

Ценных вещей не имеет.

сведения о поведении каторжного: во время содержания в Кишинёвской губернской тюрьме отговаривался неведением: был груб, крайне буйный и вообще показал себя неисправимым преступником.

В деле Смоленской губернской тюрьмы фотографии Григория Ивановича котовского не сохранилось, но...

9 мая в Смоленское сыскное отделение пришла ориентировка кишинёвского полицмейстера на Григория Ивановича нашего Котовского, каковой после побега с каторги в 1913 году с сентября по декабрь 1915 года, собравши шайку, кошмарил город Кишинёв, совершая вооружённые налёты на квартиры зажиточных обывателей. Всего в банде насчитывалось 15 человек, 10 из которых были схвачены правоохранителями. На свободе оставались сам Григорий Котовский, Николай Радзишевский, Иосиф Руф, Элик Шофер или Шефер и Василий Кириллов. Смоленск Коту не чужой город, с апреля по октябрь 1910 года Григорий Иванович пребывал в Смоленской временной каторжной тюрьме. Причём если в Кишинёвской губернской тюрьме числился неисправимым преступником, был крайне груб и буен, содержался в кандалах, что и было записано в статейном списке, то при переводе из Николаевской каторжной тюрьмы, в сопроводительных документах было указано, что каторжника Григория Котовского можно зачислить в отряд исправляющихся. По-видимому, Кот понял, что буйным нравом ничего не решить, и начал хорошим поведением расхолаживать тюремных служащих. Что в 13 году и принесло свои плоды.

Кишинёвский полицмейстер сообщил много полезной информации о главаре шайки грабителей, кое-что мы приведём на этих страницах. Итак, после побега с каторги Григорий Иванович Котовский скрывался в Бессарабии, в Кишинёвском и Оргеевском уездах, работая в экономиях в качестве помощника машиниста. А с августа по сентябрь 1915 года жил в Кишинёве по паспортной книжке на имя Петра Ивановича Рудаковского, выдавая себя за поставщика сала и мяса военному ведомству. Котовский прекрасно говорит по-русски, по-молдавски, по-румынски и еврейски, неплохо знает немецкий и может изъясняться на французском языке. Производит впечатление вполне интеллигентного человека, умного и энергичного. В общении старается быть со всеми изящным, чем легко привлекает на свою сторону всех, имеющих с ним общение. Выдавать себя может за управляющего имениями, а то и помещика, машиниста или помощника машиниста, садовника, представителя какой-либо торговой фирмы либо предприятия, представителя по заготовке продуктов для армии, стараясь заводить знакомства и сношения в соответствующем кругу. Котовскому 30 лет от роду, роста выше среднего, плотного телосложения, шатен, открытое и выразительное лицо, на голове большая лысина, волосы стрижёт всегда коротко, иногда носил усы, после их сбрил, бороду бреет. Над наружным углом правого глаза и посередине под левым были небольшие синеватые пятна, следы татуировок, которые нынче он прижёг, и оные выглядят как ямки от прыщей. В разговоре заметно заикается, слегка сутуловат, во время ходьбы качается. Одевается прилично и может разыгрывать настоящего джентльмена. Любит хорошо и изысканно питаться и наблюдает за своим здоровьем, прибегая к изданным по этому поводу книгам и брошюрам. Вместе с Котовским может скраваться и участвовать в его преступной деятельности его товарищ по грабежам 1905 года, лишённый всех прав состояния из мещан города Мясникова Ольгопольского уезда Подольской губернии Игнатий Ильич Пушкарёв, он же Пушкарчик, 33 лет от роду.

К ориентировке был приложен снимок ещё усатого Григория Котовского. Кишинёвский полицмейстер просил проведения самого решительного розыска Котовского и остатков его шайки. Однако по запросу в смоленском адресном столе никого из шайки Котовского в Смоленске не зарегистрировано. Наблюдение за появлением означенных персон в Смоленске установлено.

 

не совсем чтобы Джек Восьмёркин, но из той же оперы, американец!
самое интересное что документики, да и похоже он сам, оказались в загребущих лапках Смоленского уездного воинского начальника...попал ли на фронт не знаю, но нервов ему должны были потрепать изрядно

 

Разбирая послереволюционные документы о Хохловской и Катынской волостях Смоленского уезда иногда натыкаешься на очень интересных людей. Причём там, где вовсе не ожидаешь их обнаружить. Но об этом чуть попозже, когда сам до конца разберусь...А пока, меня вот крайне озадачила корова по кличке Ястреб???

 

ничего писать не буду, просто смотрите))) Дунаевская школа Бельского уезда, ранее Верховская школа 1-й ступени Шиздеровской волости

Сообщения объединены, 1 окт 2026, время первого редактирования 1 окт 2026

продолжим...

 

Покопавшись в документах Смоленского губернского жандармского управления, я немного доработал старую статейку об убийстве агента Воронкова.

Вечером пятницы 19 ноября 1909 года его высокоблагородие надворный советник Василий Николаевич Ефремов, исполняющий должность судебного следователя по важнейшим делам Смоленского окружного суда, с тяжким вздохом отставил на край большого письменного стола стакан с чаем и раскрыл пухлую папку с документами. Лежавшие поверх других документов два протокола допросов, заставили интеллигентного чиновника Министерства Юстиции, благообразного дородного мужчину слегка за пятьдесят, громко подсердечно выругаться, да такими словами, что впору лишь извозчикам, обретавшимся на Молоховской площади Смоленска. Показания двух молодых сестёр-портних в одночасье развалили дело об убийстве Николая Воронкова, казавшееся Ефремову уже готовым для передачи в суд. Но и эти же показания подвигли Василия Николаевича к новому вдумчивому исследованию и разбору всех фактов. Если дело разваливается, значит именно он, судебный следователь по важнейшим делам, при проведении расследования упустил что-то важное. И он же должен это самое важное найти в материалах уголовного дела. Ещё раз тяжело вздохнув, Ефремов принялся листать протоколы.

8 сентября 1908 года около девяти часов вечера в городском саду «Блонье» раздались три глухих выстрела. Гуляющие по аллеям и отдыхающие на лавочках обыватели не обратили на них никакого внимания. Один из свидетелей пятидесяти двухлетний преподаватель Смоленской Духовной Семинарии Епифаний Григорьевич Нестеровский, сидевший со своим коллегой Фёдоровым напротив Реального училища, показал, что принял выстрелы за звук детских хлопушек. И только когда возле полянки, обсаженной молодыми ёлочками стали собираться зеваки, господа преподаватели заинтересовались случившимся. Кто-то, проходящий по аллее, разглядел на лужайке лежащего человека и бегом отправился в первую пожарную часть, откуда по телефону позвонил в полицию. Все находившиеся на тот момент в канцелярии 1-й полицейской части городовые во главе с помощником пристава титулярным советником Юлием Владимировичем Ашенбреннер и старшим городовым Ильёй Давыдовым побежали в городской сад. На небольшой полянке напротив здания Контрольной палаты лежал в луже крови раненый в голову молодой человек. Он был ещё жив и тихо стонал. Городовые перенесли его в ближайшую аптеку, откуда перевязав голову, отправили на извозчике в Губернскую Земскую больницу. Ашенбреннер осмотрев место происшествия, оставил одного из городовых охранять вещественные доказательства, вернулся в полицейскую часть.

Утром пришло известие из больницы, что раненый скончался, не приходя в сознание. В 1-ю часть Смоленска доставили его личные вещи и документы. Помощник пристава разобрав бумаги, на некоторое время впал в ступор, после чего принялся писать рапорт на имя судебного следователя по важнейшим делам. В кармане убитого обнаружилось удостоверение на имя сына священника Николая Семёновича Воронкова, подписанное начальником Губернского Жандармского Управления генерал-майором Громыко. В эту ночь на Блонье застрелили жандармского секретного агента.

Получив материалы дела, следователь Ефремов направил запрос в жандармское управление о службе и делах Воронкова, а сам вместе со следователем по городу Смоленску Брониславом Антоновичем Захаревичем отправился осматривать место преступления. Из протокола: «…лужа запёкшейся крови 4 вершка длины и в три вершка ширины находится на лужку напротив здания Контрольной Палаты в 35 шагах от аллеи, идущей вдоль Контрольной Палаты и Реального училища, и в 17 шагах от дорожки, идущей наискось от здания Городской Управы к Классической Гимназии.

По указанию городового Давыдова, убитый Воронков был поднят им именно на этом месте. Пальто же цвета моренго с чёрным бархатным воротником лежало у ёлок, находящихся от лужи крови в трёх шагах. У этого места были обломаны как кусты малины, так и сучки ёлок на высоте ¾ аршина от земли. Под ними на земле видны два глубоко вдавленных в землю следа от высоких каблуков женских ботинок, размером 4 ½ сантиметра по верхнему слою земли, находящиеся на расстоянии друг от друга на вершок. С правой стороны от этих следов на расстоянии одного шага была обнаружена пистолетная гильза. С левой стороны от следов найдены крупные лиловые лепестки от цветка, по-видимому, георгина или пиона.

Елки в этом месте густо посажены кружком, молодые, высотой 2 ½-3 аршина, по окружности 29 шагов. В кругу ёлок стоит тумба. Место это очень засорено». (ГАСО, фонд 1385, опись 1, дело 7, лист 14)

Воронков снимал комнату в квартире Брайны Гуревич в доме Жукова на Свирской улице. Следователи удивились отсутствию в комнате каких-либо вещей Николая, но хозяйка квартиры объяснила, что Воронков снимает у неё комнату только с 22 августа. До этого он жил на квартире Павловой в Козловском переулке. Съезжая к Гуревичам, бывший семинарист не смог заплатить за жильё, и поэтому оставил на квартире в залог свои вещи и книги. Рассказала Брайна и о вечере 8 сентября. Около 17 часов к Воронкову пришёл в гости незнакомый ей молодой человек. Невысокого роста, русоволосый, одет в чёрный пиджак, черные брюки в сапоги и черный картуз. В руках держал суковатую палку. Гость пробыл у Воронкова до восьми часов вечера, как раз до того времени как с работы вернулись старшие сыновья Гуревич. Уходя, как он сказал по делам, Николай попросил у Бориса Гуревича его пальто, так как на улице было прохладно, а у Воронкова кроме семинаристской тужурки верхней одежды не было. Братья Гуревичи подтвердили слова матери. Они продают газеты и книги в киосках, после работы непроданную прессу сдают в контору «Посредник» от лица которой работают. 8 сентября братья вернулись домой на Свирскую улицу около восьми часов вечера и после ухода Воронкова весь вечер были дома.

Гостя Николая Воронкова в доме Жукова видел также и рядовой Софийского пехотного полка Стюгаев. Денщик квартировавшего в другой части дома подпоручика Ранчинского заметил молодого человека в чёрном, стоявшего у окна Воронкова. Они о чём-то громко говорили, но солдат расслышал лишь фразу хозяина комнаты «.. два раза был на Блонье, но никого не встретил». Через некоторое время, вышедши во двор, Стюгаев видел лишь два стакана чая, стоявших на подоконнике комнаты Воронкова.

В тот же день полиция изъяла вещи Воронкова на квартире Павловой в Козловском переулке. Среди вещей оказались:

Две книги сельскохозяйственного обзора Смоленской губернии за 1903 и 1904 годы, программы и правила мужских гимназий и прогимназий. На этих книгах чернилами написано «Константин Зборовский»

Черновик донесения от жителей города Ельни товарищу Обер-Прокурора Святейшего Синода о неблагонадёжности правления Смоленской Духовной Семинарии ректора архимандрита Досифея Виноградского, Самецкого и Преображенского. Донесение подписано жителем города Ельни и вместо фамилии стоит именной штемпель Николая Воронкова «Н.В.»

Черновик письма Начальнику Жандармского Управления, в коем Воронков излагает свои агентурные действия, жалуется на недостаточность денежного содержания в 15 рублей в месяц, пишет, что принуждён искать побочных занятий и отказаться от агентуры, завершивши до конца дело со Смоленской организацией

Письмо Николая Воронкова к некому Андрею Ивановичу о том, что Воронков уезжает в Гжатск и Брянск, за квартиру уплатив сполна за месяц

Черновик письма Николая Воронкова к отцу, где он укоряет за отказ в денежном пособии, обещается позаботиться об определении отца и псаломщика в монастырь, только съездит в Санкт-Петербург для переговоров с Митрополитом и товарищем Обер-Прокурора Святейшего Синода

Записка «Боря довожу до твоего сведения что завтра я еду в Рославль. Приди ко мне. Николай» и поставлен штемпель Николая Воронкова. На этом письме почтового штемпеля нет

Письмо со штемпелем Николая Воронкова к Василию Кузьмичу Ефремову: «Друг и товарищ Вася иди на Блонье. Я там со всеми». Подписи нет

Картонка для визитной карточки со штемпелем Николая Воронкова. На ней карандашом написано: «Прошу Вас на свидание в беседку, где стояли лодки».

Визитная карточка со штемпелем Николая Воронкова. На ней карандашом написано «Казённая питейная лавка № 7, Захарьевская улица, г. М».

Заметка «Все свои слова обратно возьму тогда, когда меня не будет на этом свете. Всё что мною написано так, написано под гнётом тоски и печали. Ни одного слова здесь нет лжи. Вопрос покончить со счетами интимными удастся только при личном свидании, сколько не будет препятствий».

Черновик письма Николая Воронкова по-видимому к отцу. В письме он укоряет, что на его письма не присылают ответа, согласиться со всеми требованиями он не желает; осенью приедет проститься, остановиться думает у какого-нибудь мужика.

Черновик донесения о Смоленской Губернской Организации социалистов-революционеров, из коего видно, что основателями этой организации в 1903 году считаются Борис Гуревич с братом, а также их старший товарищ по имени Залмон. Поддержку партия получала от детей купчиков, землевладельцев и прочих. Ораторов организация выписывала из Санкт- Петербурга и Москвы. Главные действия организации были в Бельском, Рославльском и других уездах. Главными поверенными в Бельском уезде у «товарищей» были Василий Захаров крестьянин деревни Леоново Мольнинской волости, Тимофей Волков, бывший депутат Государственной Думы, который подписал Выборгское воззвание, Сеченков, крестьянин Каменецкой волости и Энгельгард, сын помещика Каменецкой волости. Ранее в Смоленск приходили материалы из Центральной организации эсэров, теперь же смоленская организация имеет собственную типографию. Среди членов смоленской организации есть офицеры, инженеры, солдаты, даже чиновники высокого класса такие как г. Турже-Туржанский, духовные лица, рабочие.

Заметка с адресом Соломона Гуревича на которой написано «Узнать где живёт Кузьма Рыжиков. Николай Петрович Карпачев».

Заметка 4-го августа 1908 года: «Отлучился на Покровскую улицу с 1 часу 45 минут до 5 часов 50 минут».

Две записные книжки со штемпелем Николая Воронкова. Записи в них сделаны специальным шрифтом-азбукой. В одной из книг приклеено письмо к Николаю Воронкову семейного характера. В письме отец зовет Николая домой.

Печатное воззвание партии социалистов-революционеров к крестьянам с призывом к вооружённой борьбе.

Печатная программа Партии социалистов-революционеров на 32 страницах. (ГАСО, фонд 1385, опись 1, дело 7, лист 46-48)

Ефимов решил обратить пристальное внимание на братьев Гуревичей. Уж очень их много в этом деле. И в социалистической деятельности подозреваются Борис с братом Соломоном, и квартиру Воронкову сдаёт их семья. 14 сентября вызванные вновь на допрос Гуревичи, слово в слово подтвердили свои показания на предмет Воронкова и вечера 8 сентября. Младший брат их, четырнадцатилетний Гутман, который в тот вечер был дома и находился в зале, вспомнил, что Воронков несколько раз в беседе называл своего гостя Яшей. А когда, взяв пальто Бориса, выходил из квартиры произнёс: «Пойдём, Цирлин». Допрос проходил в канцелярии 1-й полицейской части, и околоточный надзиратель Панкратий Кузьмин заявил, что хорошо знает Якова Цирлина и его семью. Следователь Ефимов отправил околоточного на Благовещенскую улицу в дом Павловой, где проживали Цирлины. Якова дома не оказалось. Пятидесятидвухлетний монастырщинский мещанин Лейба Цирлин только разводил руками. Мол, Яша, позавтракав дома, ушёл в город по своим делам. Работает он у слесаря Гусева. Кузьмин просидел на квартире Цирлиных до вечера, но так Якова и не дождался. В семье, однако, не было никакого беспокойства. Яша часто ночует у друзей. Но и на следующий день Яков Цирлин домой не вернулся. Так у следствия появился главный подозреваемый. (ГАСО, фонд 1385, опись 1, дело 7, лист 241)

Каждый день Кузьмин отправлялся на смоленский вокзал ко времени отправления поездов. Он искал среди отъезжающих Якова Цирлина. Тем временем дело об убийстве Воронкова пополнялось. Протоколы, заключения, свидетельства. Прислал сообщение о Николае и инспектор Смоленской духовной семинарии иеромонах Антоний, в миру Фёдор Васильевич Воронин. Николай Воронков поступил в семинарию в 1906-1907 учебном году. Считался воспитанником до 28 августа 1908 года, когда за третью неявку на переэкзаменовку был отчислен. Несколько раз весной 1908 года Воронков предупреждал инспектора семинарии о возможных нападениях на него, инспектора, семинаристов старших классов. С удивлением прочитал в сообщении следователь о том, что и инспектор семинарии, и некоторые её студенты знали, что Николай Воронков служит агентом в жандармском управлении. (ГАСО, фонд 1385, опись 1, дело 7, лист 65-67)

Заведующий оружейным магазином Виннер Пётр Иванович Некрасов и оружейный мастер Иван Евдокимов, исследовав пулю и гильзу, найденную на месте преступления, дали заключение, что Воронков был застрелен из пистолета системы «Браунинг». По указанию жандармского управления полицией был задержан мещанин местечка Татарск Мстиславльского уезда Могилёвской губернии Залман Смулевич Каган, тот самый Залман, упоминавшийся в донесении Воронкова и почитавшийся им как организатор смоленского отделения партии социалистов-революционеров. Тут следователей ждало разочарование. Как выяснилось, и это подтвердили коллеги Залмана и его работодатель купец Аграненко, Каган на две недели уезжал в Татарск и Мстиславль, для представления уездному воинскому начальнику. Вернулся в Смоленск Залман только 10 сентября, сопровождая две подводы с токарными изделиями, предназначенными Аграненко. Итак, всё снова сходилось на Цирлине. Но чёртов Янкель как сквозь землю провалился. (ГАСО, фонд 1385, опись 1, дело 7, лист 246)

Полицейские сбились с ног разыскивая подозреваемого в губернском городе. Околоточный Кузьмин, перевернув вверх дном всю Благовещенскую улицу, доложил следователю, что есть сведения о том, что Яков Цирлин скрывается на станции Ярцево у своего родственника кузнеца по прозвищу «Жак». Духовщинскому уездному исправнику было направлено предписание выяснить живёт ли человек с таким прозвищем на станции Ярцево, и, если таковой имеется, установить за его квартирой негласное наблюдение. Через неделю из Духовщины доложили, что кузнец Жак на станции работает, но живет в квартире совершенно один и гостей у него нет.

Из Монастырщинского полицейского управления пришло известие о запросе Лейбой Зеликовичем Цирлиным выдачи паспорта на имя его сына Янкеля (Якова). Значит Яшка ещё где-то в пределах досягаемости, хоть и собирается куда-то уехать. Полиции было приказано утроить усилия по поиску младшего Цирлина. (ГАСО, фонд 1385, опись 1, дело 7, лист 247)

Протоколы, протоколы, протоколы. София Сецилиевна Левицкая, девятнадцати лет, рославльская мещанкак, иудейского вероисповедания, грамотная, проживает на Соборной улице в доме Подлуцкого. «Я продаю газеты на углу Блонье и Пушкинской улицы. 8 сентября закрыла киоск в семь часов вечера. Около восьми или даже в начале девятого, когда сдавала непроданную прессу в конторе «Посредник» там были оба брата Гуревичи. 9 сентября утром к киоску подошла незнакомая мне девушка, блондинка, хорошо одетая и спросила, нет ли в «Смоленском вестнике» сообщения о вчерашнем происшествии в городском саду. Я ответила, что есть. Барышня купила газету, и как бы невзначай произнесла: «Говорят, что это Гудков стрелял»». Следователям пришлось отрабатывать и эту версию.

Епифаний Григорьевич Нестеровский, 55 лет, статский советник, преподаватель Смоленской Духовной семинарии, проживает на Большой Благовещенской улице в доме Волковой. «В 9 вечера 8 сентября мы с моим коллегой Фёдоровым Николаем Михайловиче сидели на скамье напротив Реального училища. Выстрелы были не громкие, и мы приняли их за детские хлопушки. Через некоторое время на аллее появился молодой человек в серой тужурке. Он очень быстро шёл по аллее, после свернул к решётке сада и побежал вдоль неё в сторону здания Городской Думы. Нет, молодой человек, я хоть и стар, но могу отличить серую тужурку от черного пиджака… Среднего роста, фигура вовсе не полная, простоволосый…»

20 сентября 1908 года Смоленский окружной суд удовлетворил прошение следователя по важнейшим делам Ефремова об объявлении Якова Цирлина в розыск. Во все полицейские управления империи разосланы ориентировки, приметы подозреваемого напечатаны в газетах. «Янкель (Яков) Лейбов Цирлин, 20 лет, монастырщинский мещанин. Блондин, выше среднего роста, цвет волос красноватый, лицо немного весноватое. Иногда носит синие выпуклые очки. Одет в чёрную двубортную ученическую тужурку, чёрные брюки, штиблеты со шнурками». (ГАСО, фонд 1385, опись 1, дело 7, лист 248)

23 сентября из Орши доложили, что человек с приметами Цирлина замечен городовым на улицах города. Пристав 1-й части Смоленска командировал околоточного надзирателя Панкратия Васильевича Кузьмина, знавшего Якова в лицо, в Оршу для опознания. Но и тут пустышка.

«Телеграмма № 248 от 11 октября 1908 года. Смоленск, следователю по важнейшим делам Ефремову. 8 октября на станции Бологое задержан вооружённый револьвером молодой человек. Лет девятнадцати, выше среднего роста без усов и бороды. Одет в черный пиджачный костюм, подпоясан синим поясом, в чёрной круглой шапке с белым верхом. Решительно отказался назвать себя. Ротмистр Шамлевич». Что, не уж то Цирли? Однако задержанный оказался брюнетом с чёрными глазами. Позже выяснилось, что это житель Великого Новгорода, подозреваемый в революционной деятельности. (ГАСО, фонд 1385, опись 1, дело 7, лист 197)

В феврале 1909 года всё тот же неугомонный околоточный Кузьмин доложил Ефремову, что Лейба Цирлин получает письма из Америки, а по околотку ходят слухи, что в Америку убежал Яшка. Следователь запрашивает в окружном суде разрешение на вскрытие всей корреспонденции, приходящей на имя Лейбы Цирлина. И действительно письма из Соединённых Штатов имеют место быть. Вся беда в том, что они на еврейском. Для перевода писем окружным судом был привлечён общественный раввин Авраам Юдович Фридман. За перевод двух писем, пришедших на имя Лейбы Цирлина и задержанных по решению окружного суда в Смоленской почтово-телеграфной конторе, оный Фридман затребовал шесть рублей. Одно из писем оказалось от сестры Лейбы, проживающей нынче в Филадельфии, а вот другое гораздо интереснее. Письмо без подписи начиналось словами

«Здоровья вам дорогие мама и папа…»

Василий Николаевич уверился, что в ближайшее время Цирлина найти не удастся. 10 февраля наконец-то пришло сообщение из Смоленского губернского жандармского управления. Начальник управления генерал-майор Громыко сообщал, что Николай Воронков «…состоял членом в местной группе социалистов-революционеров, в которой также были зарегистрированы: Клавдий Пашин, Илья Пляшкевич, Яков Цирлин, Бенциан Гуревич и Николай Белавенцев. По неизвестным Управлению причинам, Воронков с августа прошлого 1908 года изменил своё отношение к группе и давал сообщения о намечавшихся в группе мероприятиях, хотя и не прерывал с группой партийной связи. На кануне 25 августа Воронков сообщил, что состоялось соглашение между поименованными сочленами устроить собрание на квартире Белавенцева 25 августа во главе с центровиком, прибывшим из Витебска, и ему, Воронкову, поручено охранять оное собрание с улицы. Часов в 9 вечера, Воронков оставив свой пост, дал знать в 1-ю полицейскую часть, где были собраны чины для ликвидации, что группа в сборе. Когда прибывший отряд оцепил дом, никого в квартире Белавенцева не оказалось, кроме Пашина и самого хозяина квартиры Николая Белавенцева. Очевидно входившие во двор проходили огородами на соседнюю улицу. Такой приём практикуется в организациях революционеров для проверки заподозренного в измене товарища, а потому отлучка Воронкова с поста и последовавший за тем обыск, убедили группу в измене Воронкова, что по уставу карается смертью». (ГАСО, фонд 1385, опись 1, дело 7, лист 228)

Прочитав сей опус, следователь Ефремов схватился за голову. Господа жандармы, если ж вы знали, что Воронков ещё 25 августа раскрыт эсэрами, то почему не вывели его из организации? Почему было не спасти молодому человеку жизнь? И что это за секретность такая в письме к следователю, состоял, мол, членом группы…изменил своё отношение? У Воронкова в кармане удостоверение от Управления, так бы и писали «внедрён… освещал деятельность». Что как есть намудрили господа в голубых мундирах, ох намудрили.

В другом сообщении от жандармов была информация об отправке в ссылку в Архангельскую губернию Бенциана (Бориса) Гуревича, осуждённого на 2 года за революционную деятельность.

В начале апреля 1909 года из Могилёвского губернского жандармского управления в Смоленск пришло сообщение. В Могилёве в составе группы социалистов-революционеров задержан Владимир Андреевич Браулинский, по приметам соответствующий объявленному в розыск Янкелю Цирлину. «Браулинский Владимир Андреев, нелегальный, проживающий в Могилёве по поддельному паспорту; партийная кличка «Володя»; член Могилёвского комитета партии социалистов-революционеров Северо-Западной области происходит из Смоленска; в Могилёв прибыл в 1908 году, как профессионал, для усиления деятельности партии; заведывал архивом (библиотекой) комитета и организовал, так называемый «Луполовский кружок рабочих»; собирался нелегально перейти границу, опасаясь за своё прошлое». К рапорту были приложены фотографии Браулинского в трёх ракурсах. Городовой первой части города Смоленска Яков Павлович Картазунов, работодатель Цирлина слесарь Василий Иванович Гусев и жена его Марфа Никитична, хорошо знавшие Янкеля соседи по Благовещенской улице Роза Елисеевна Цигельман, Евдокия Ивановна Скачкова и Роса Исаковна Гуревич уверенно опознали в Браулинском Якова Цирлина. Лейба Зеликович Цирлин, монастырщинский мещанин пятидесяти двух лет, Либэ Самойловна Цирлина, монастырщинская мещанка, пятидесяти двух лет и Вениамин Лейбович Цирлин, семнадцати лет, не смогли уверенно опознать на представленных фото своего сына и брата Янкеля. (ГАСО, фонд 1385, опись 1, дело 7, лист 319-320)

Предъявить фото для опознания Ефремов решил и главным свидетелям по делу денщику Стюгаеву и Брайне Гуревич с сыновьями. Однако оказалось, что семья Гуревичей после ареста Бенциана (Бориса) съехала с квартиры на Свирскойц улице. Пожив некоторое время у родственников в 3-й части Смоленска, Брайна уехала в неизвестном направлении. Из штаба Софийского полка пришёл ответ, что рядовой Стюгаев в списках полка не значится. Матеря на чём свет стоит тупорылых полковых писарей, Василий Николаевич запросил в штабе дивизии информацию о том, где находится подпоручик Ранчинский. Выяснилось, что оный обер-офицер поправляет здоровья в имении какого-то доктора в Краснинском уезде. Пришлось Ефремову ехать в Красный. Ранчинский рассказал, что его денщик ещё в конце ноября демобилизовался. Тут выяснилась ещё более интересная информация. Совершенно непонятно почему при допросе денщик назвался Стюгаевым, когда по всем спискам и документам он проходил как Никита Андреевич Чугаинов. В Чердынское уездное полицейское управление Пермской губернии был направлен запрос с приложенными фото Браулинского. Крестьянин деревни Сюльковой Усть-Золинской волости Никита Чугаинов в присутствии полицейских чинов опознал по предъявленным ему фотографиям молодого человека, которого видел 8 сентября 1908 года во дворе дома Жукова на Свирской улице Смоленска.

Следы семьи Гуревичей затерялись в бескрайних просторах Российской империи. Однако и имевшихся показаний было достаточно. Якова Цирлина этапировали из Могилёва в смоленскую тюрьму. На допросах Яшка во всю «включал дурака». Несколько, мол, у меня знакомых Николаев в Смоленске, может и Воронкова знаю. 8 сентября вечером на Блонье не был. На Свирской улице около шести был, не отрицаю. Что там делал? Шёл в гости к знакомым портнихам, сёстрам Левитиным на Богословскую улицу. Соня и Люба Левитины, хиславичские мещанки, проживающие на Богословской улице в доме Чернышёва, показали, что 8 сентября около восьми часов вечера к ним зашёл Яков Цирлин, с которым они отправились на прогулку. Дошли с ним до Большой Благовещенской улицы, где и расстались. Девушки направились в городской сад Блонье, а Яков сказал, что идёт к сестре на Сенную площадь. Хая Лейбовна Бойко, 28 лет, дорогобужская мещанка, грамотная, под судом и следствием не была, подтвердила, что 8 сентября вечером, придя к себе на квартиру из шляпочного магазина Борискиной в дом Зельнина на Сенной площади, нашла в своей квартире гостившего брата Якова Цирлина. Уголовное преследование Якова Цирлина по делу об убийстве Николая Воронкова Смоленский окружной суд прекратил, и Янкеля этапировали обратно в Могилёв, где он был приговорён к ссылке по делу о Могилёвском комитете. (ГАСО, фонд 1385, опись 1, дело 7, лист 354)

Цирлин никак не мог убить Николая Воронкова. Это следователь Ефремов принял, как состоявшийся доказанный факт. Ну, так и что же у нас есть? Только пальто цвета «моренго» с чёрным бархатным воротником, запачканное кровью и рвотными выделениями убитого. Пальто принадлежит Бенциану (Борису) Гуревичу. Вся семья Гуревичей в один голос утверждала, что пальто попросил сам Воронков по причине прохладной погоды, уходя в начале девятого из квартиры. Стоп, стоп, стоп… А ведь вот вам и нестыковочка. Василий Николаевич, полистав дело, нашёл протокол допроса Софьи Левитиной. Ага, вот оно. Быстро одевшись, надворный советник отправился на Вознесенскую улицу. Возле дома Баранова, где находится контора «Посредник» от которой братья Гуревич продавали газеты, Василий Николаевич засёк время по серебряным карманным часам и скорым шагом направился на Свирскую. Весь путь от перекрёстка Вознесенской и Почтамтской улиц до дома Жукова занял у следователя, шедшего достаточно быстрым шагом, так что встречные смотрели на хорошо одетого солидного господина с бородкой с нескрываемым удивлением, почти двадцать пять минут.

В канцелярию окружного суда на Большую Благовещенскую улицу в дом Рачинского Василий Николаевич возвращался уже спокойным шагом, задумчиво разглядывая брусчатку под ногами. Как же умно господа социалисты разыграли с ним всю эту партию. Ах, какой красивый гамбит устроили. Смоленское отделение партии, заподозрив Николая Воронкова в измене, провело проверку, и по её результатам приговорило провокатора к смерти. Собираясь отправлять «опытного товарища» Янкеля Цирлина, кстати, это когда же господа революционеры начинают распропагандировать молодёжь, если к 20 годам Яшка уже опытный подпольщик, на нелегальную работу в Могилёв, именно его и решают предъявить полиции как главного подозреваемого. Цирлин приходит к Воронкову, общается с ним через окно, стараясь, чтобы его заметило как можно больше людей во дворе дома Жукова. Назначает Николаю встречу в городском саду, и уходит к Левитиным, делать себе алиби. Воронков появился на Блонье. На полянке напротив Реального училища смоленские социалисты-революционеры привели приговор в исполнение. Однако случилось непредвиденное. Падающий Воронков запачкал пальто Бориса Гуревича, расстеленное на траве. Его пришлось оставить на месте преступления и быстро придумывать историю о просьбе Николая. Поэтому и не сходятся показания денщика Чугаинова и Брайны Гуревич. Чугаинов видел Цирлина во дворе, а Брайне кровь из носу нужно было уверить следствие, что Янкель заходил в комнату Воронкова. И ведь почти получилось. Цирлин спокойно себе уехал в Могилёв, полиция, высекая искры из брусчатки, ищет его в Смоленске, считая последним кто видел Воронкова живым. Чтобы интерес у следствия не угасал, и внимание его, Ефремова, не обратилось на владельца главной улики, пальто цвета «моренго», полиции постоянно подкидывают информацию о Цирлине. То он в Ярцево, то в Орше, а то и вовсе сбежал в Америку. Но никак не могли братья Гуревич, замеченные свидетелями в конторе «Посредник» около восьми часов, оказаться к уходу Воронкова на своей квартире.

Смело можно утверждать, что братья Гуревич, Бенциан и Соломон, были 8 сентября 1908 года в городском саду Блонье на полянке напротив Реального училища, где погиб Воронков. А вот следы женских ботинок неподалёку от выброшенной «Браунингом» гильзы, вполне себе можно привязать к определённой особе. В смоленской группе социал-революционеров женщин жандармами не замечено, а вот в выписке из приговора Киевской судебной палаты по делу Могилёвского комитета фигурирует Лея-Рейза Ошерова Эберлих, двадцати пяти лет, мещанка города Могилёва. И если выяснится, что оная Лея покидала Могилёв в августе-начале сентября 1908, то всё становится на свои места. Завтра Василий Николаевич отправится на Никольскую улицу, доложит свои резоны начальнику жандармского управления Громыко, и тот уже по своим каналам будет выяснять, почему солгал на следствии ссыльный Бенциан Гуревич, была ли в Смоленске в 1908 году Лея-Рейза Эберлих, объявлять в розыск семью Гуревич. (ГАСО, фонд 1385, опись 1, дело 7, лист 399-400) Василия же Николаевича ждёт любимое кресло-качалка у трещащего огнём камина, тёплый плед и большой бокал шустовского коньяка.

Давайте, дорогой мой читатель, посмотрим теперь на это происшествие со стороны смоленских жандармов, и, заодно, немного поговорим о секретных сотрудниках, освещавших в том числе и организацию социалистов-революционеров в Смоленске и губернии. Не так много документов в фондах Смоленского губернского жандармского управления рассказывают о сведениях, передаваемых секретными сотрудниками. При этом нужно ещё учесть, что сразу после Февральской Революции, архив Управления был подожжён некой «буйной дамочкой». Теперь уже не понять, то ли она в своё время пострадала от жандармов, то ли, что более вероятно, по моему мнению, пыталась скрыть следы своей работы на охранку. Итак, к лету 1907 года в Смоленском ГЖУ сложилось три больших направления работы по революционным партиям: партии социалистов-революционеров, партии анархистов-коммунистов и так называемый военный район при Смоленском комитете РСДРП. В свете рассказа об убийстве Николая Воронкова поговорим об эсэрах.

В смоленскую организации социалистов-революционеров был завербован секретный сотрудник, проходивший в дневниках наблюдений под своей собственной фамилией, как мне кажется, Леонов. На тот момент эсэры, закрепившись в смоленских типографиях, пытались всеми правдами-неправдами скрытно наладить выпуск нелегальной литературы и прокламаций. В отчётах Леонова упоминается наборщик типографии Подземского Семёнов. Как явствует из доносов, Яков Цирлин уже попал в поле зрения смоленских жандармов, как деятельный революционер. Например, в начале июля он подбирал группу товарищей, которые должны были в один, далеко не прекрасный день, освободить с городской гауптвахты некоторых арестованных нижних чинов. В революционной деятельности жандармами уже практически уличены наружным наблюдением Янкель Цирлин, Берман, Айзик Хвенкен, Кусильман, Соня Левитина, Горбатовская, Антон Курцевский, Морозов, Носов и некоторые другие. 9 июля, после не совсем удавшейся операции жандармов по ликвидации ячейки социалистов-революционеров в Смоленске (большинство задержанных пришлось выпустить за недостаточностью улик, к примеру, того же Курцевского), рабочий типографии Лапинера Хаим Тумаринсон, встретив на Блонье Леонова (конечно, темнее всего под свечкой, революционеры свои встречи устраивают в самом центре города), предложил ему спрятать у себя украденный типографский шрифт. Леонов отказался, но продолжал следить за судьбой оного шрифта. Однако, через несколько дней революционерка Соркина принесла на квартиру Леонова типографский шрифт, запечатанный в жестяную банку и сексот, вот ведь дела, принял на хранение двадцатипятифунтовый «подарочек».

В течении всего июля Леонов сдаёт и сдаёт поручику Жолнеровичу, заведующему в Смоленском ГЖУ сыском, всё новых и новых фигурантов. В разработке появляются эсэр Липкин, сын смоленского банкира Черномордик, согласившийся читать в деревнях Кощинской волости Смоленского уезда некий реферат по аграрному вопросу и устраивать митинги, а также сочувствующий Алексей, фельдшер 4-го пехотного Капорского полка. Смоленское отделение партии остро нуждается в чистых паспортных бланках, и этот самый фельдшер, при встрече на Блонье, предлагает партии продать свой паспорт за 8 рублей. Однако, уже в августе у партии появляется канал в одном из окрестных волостных правлений, откуда, что показательно, гораздо дешевле, по рублю, поступают чистые бланки паспортов. Также по наводке Леонова агентами жандармского полицейского управления железных дорог выявлена явка эсэров на Шкляной горе в Смоленске в доме Шикалина (он же Егор глухой). Выяснено и имя одного из руководителей данных сборищ, откуда мужчины и женщины выходят, переодевшись в форменную одежду телеграфистов и служащих службы движения железной дороги – Михаил Абрамов, он же «Миша-мышелов». Уже по результатам филёрского наблюдения жандармами была выяснена ещё одна точка – городская сторожка на Витебском шоссе по направлению к Серебрянке.

В августе 1907 года агент Леонов высветил жандармам приезжавшую в Смоленск всего на один день и вечерним поездом уехавшую в Москву эсэрку Риву Хазанову, за которой было установлено наблюдение. С его же слов Жолнерович обратил внимание на нижних чинов 3-й резервной артиллерийской бригады, к которым начали проявлять интерес революционеры. До того, по сведениям смоленских жандармов, агитация эсдеков и прочих «большевиков» ограничивалась полками 1-й пехотной дивизии. На время летних лагерей, когда все полки собраны в одном месте, велась усиленная агитация нижних чинов на специально снятой для этого квартире, и даже была попытка составить революционные солдатские полковые комитеты. Сдал агент и некоего эсэра Ребикова, проживающего на Малой Никольской улице в доме Калачевской.

К сентябрю месяцу 1907 года начальник охранного отделения Северо-Западного района, которому постоянно докладывал начальник смоленских жандармов о результатах работы своих сексотов, усомнился в полезности этих агентов. Смутило «охранного» начальника, что по докладам Леонова и других агентов был составлен большой список членов революционных партий (эсэров, эсдеков и анархистов-коммунистов работавших в пределах Смоленской губернии), в каковом списке оказалось немало совпадений. Так вот, жандармский подполковник Шебеко, руководивший тогда охранным отделением Северо-Западного района, в своём отпуске на имя начальника Смоленского ГЖУ указывал «Согласно программ, вышеупомянутые партии расходятся в основах своего учения и потому, члены одной партии не могут быть одновременно членами другой». Судя по всему, после этого и был обновлён штат секретных агентов.

«№ 4903 Прокурору Смоленского Окружного Суда

17 сентября 1908 года

На отношение Вашего Высокородия от 12 сентября за № 588 имею честь уведомить: сведения, какие имеются в подведомственном мне Управлении в достаточной степени устанавливают, что убийство Николая Воронкова совершено на политической почве. Воронков, по агентурным сведениям, принадлежал к революционной организации, неоднократно участвовал в собраниях Смоленской революционной группы, в которой зарегистрированы Бенциан Гуревич, Клавдий Пашин, Илья Пляшкевич, Яков Цирлин «Абрам» (участие в группе не выяснено), Иван «Малый» (фамилия и место жительства уточняются) и другие. Упомянутые лица заподозрили Воронкова в измене и для проверки назначили собрание 23 августа в квартире Белавенцева, где Воронков и Пашин были назначены охранять собрание с улицы. Получив сведения, что в квартире Белавенцева должно состояться собрание революционеров, я сделал распоряжение своевременно окружить дом и задержать сходку. Наблюдением было замечено, что вечером около девяти часов во двор квартиры Белавенцева вошло несколько личностей, но кто, за темнотою не установлено. Когда были получены сведения, что собрание состоялось, был проведён осмотр и обыск квартиры Белавенцева, но в квартире оказался на лицо только Пашин и на улице был задержан Воронков, охранявший квартиру. Оказалось, что входившие в ворота выходили задворками на другую улицу и произведённый обыск дал повод убедить группу в измене Воронкова, которому было преднамеренно доверено время и место собрания и сторожевой пост на улице. По уставу революционной организации изменники наказываются смертью приговором группы к которой принадлежал изменник и Воронков, несомненно, стал жертвой приговора упомянутых выше товарищей, но кто из них выполнил казнь может выяснить только сознание кого-либо из соучастников. Брат арестованного Гуревича Айзик высказал, что в понедельник 8 сентября вечером Воронков вышел из квартиры вместе с «Абрамом» Цирлиным и обратно не возвращался. Цирлин после убийства скрылся. Не может быть сомнений, что главари организации Пашин, Пляшкевич, Гуревич и Иван «Малый» задержанные мною в охранном порядке соучастники убийства, принимали участие в проверке поведения Воронкова в соблюдении партийной тайны и они же решили участь Воронкова. Цирлин разыскивается в соседних губерниях, и есть некоторые основания ожидать, что от задержанных товарищей Воронкова или их родных будут добыты боле обстоятельные разъяснения настоящего террористического акта.»

А ведь не смогли ничего добыть, не смогли. Вообще, цинизм поражает, господа в голубых мундирах всё понимают, но не озаботились вывести секретного сотрудника из революционной группы. Об этом же, кстати, подумалось и столичному начальству. Уже 18 сентября заведующий особым отделом Департамента Полиции МВД полковник Климович открыто обвинил смоленских жандармов в смерти Воронкова, указав, что из их донесения следует нечто, совершенно невообразимое. Мол, Воронков с поста, на котором он окарауливал революционное собрание, посетил жандармских офицеров и сообщил им о начале сходки. Так как столичный полковник знал все тонкости службы, он утверждал, что оные офицеры не могли ожидать начала операции на конспиративной квартире, а значит находились в здании Смоленского Губернского Жандармского Управления. Сие есть нарушение самых элементарных правил конспирации. Генерал-майор Громыко в своём рапорте убеждал столичное начальство, что никаких нарушений требований конспирации не было. Жандармы, офицеры и нижние чины, с наступлением темноты собрались в помещении первой полицейской части, как в самом удобном и близком пункте к месту проведения операции. (Серьёзно? Хрен-то он редьки не слаще, господа! Не в жандармском управлении собрались!!!) На мёртвого Воронкова можно было валить любое дерьмо, вот Михаил свет Михалыч и расстарался. Мол, агенту было изначально сказано, что за квартирой Белавенцева будет установлено негласное наблюдение и «группа захвата» будет оповещена и без его участия. Он должен был оставаться на улице и ждать пока его задержат. Отчего Воронков самолично побежал уведомлять жандармов о начале сходки, никто в Смоленском Управлении не понимает. Сам Николай после провала операции в разговоре с куратором ротмистром Гротте-Слепиковским утверждал, что не потерял доверия партии и даже стал ближе к центру, перебравшись в квартиру к Гуревичам. Да уж, если Бог хочет наказать, он лишает разума. И Воронков не понял своего положения, и жандармы не стали его спасать. И дальше от генерал-майора классическая фраза – «Не ошибается только тот, кто ничего не делает». Да, уж…

Исходя из документов дела, жандармы до конца расследования были уверены, что убийца Яков Цирлин по кличке «Абрам». Посему все другие фигуранты были привлечены к ответственности только как участники антиправительственной группы. Илья Пляшкевич в тюрьме попытался совершить самоубийство, такую же попытку сделала и его сестра у себя дома. Самоубийство не удалось, и, по агентурным сведениям из тюрьмы, Пляшкевич поклялся убить начальника смоленских жандармов и других чинов Управления, замешанных в этом деле. К декабрю 1908 года в Смоленской губернской тюрьме Илья Пляшкевич, по заверению тюремного врача, крайне умело симулировал буйное умопомешательство. Охранная переписка по Гуревичам, Белавенцеву и Пляшкевичу направлена в Департамент Полиции в установленном порядке. Личность Ивана «Малого» так и не установлена.

5 февраля 1909 года Особое Совещание Департамента Полиции постановило: согласно статьи 34 Положения о Государственной охране Илья Григорьев Пляшкевич выслан в северные уезды Тобольской губернии сроком на три года, Бенциан Гиршев Гуревич и дворянин Николай Дмитриевич Белавенцев в Архангельскую губернию сроком на два года каждый. На Клавдия Андреевича Пашина имелся у жандармов материал по революционной деятельности в Дорогобужском уезде Смоленской губернии. По распоряжению из столицы одно время сын псаломщика потомственный почётный гражданин Клавдий Пашин был выведен из дела Воронкова, но, когда Московская палата Суда по делу Герна в Дорогобужском уезде решила отпустить Пашина под залог в 200 рублей, генерал Громыко начал новую переписку со столицей. Смоленский жандарм просил начальство выслать Клавдия Пашина в Нарымский край на максимально возможный срок, ибо оный Клавдий революционный фанатик и склонен к разным террористическим мероприятиям.

Ну да всё о секретном агенте Николае Воронкова, нам есть ещё о чём поговорить…

Список секретных сотрудников Смоленского губернского жандармского управления на 1911 год, написан от руки, карандашом:

Прежние сотрудники:

Джек (1 мая 1910), Стрелка №1 (20 марта 1910), Стрелка № 2 (15 февраля 1910), Зимний (1 февраля 1910), Коровин (23 ноября 1909, г. Белый), Пятницкий (1 ноября 1909, г. Гжатск), Хитрый (1 октября 1910), Воин (1 декабря 1910), Писарь (1 декабря 1910, г. Юхнов)

Новые сотрудники

Угнетённый (1 июня 1911, Ярцево), Солнцев (1 июня 1911), Осенний (15 августа 1911), Стрелка № 3 (1 октября 1911), Бывалый (1 ноября 1911), Браунинг (23 ноября 1911), Зелёный (21 марта 1911), Стрелка № 4 (1 апреля 1911, г. Гжатск), Седой (1 июня 1911), Брестский (15 октября 1911), Жёлтый (15 октября 1911, Смоленский уезд), Дед (1 ноября 1911, Поречский уезд), Смиренный (15 декабря 1911), Смышлёный (15 декабря 1911, приписка «вновь»).

Эти же 23 сотрудника фигурируют в списке за 1912 год, плюс десять новых персон (Смоленский, Стрелка № 5 в Ярцево, Фасоль, проработавшая в Рославле с 15 мая по 15 декабря, Ёлкин в Рославле, Стрелка Ю в Юхнове, Стрелка № 6 в Белом, Малая в Вязьме, Великанов с припиской возобновлён, Иванов в Ярцево, чёрный в Рославле). Крайне интересен и список этих сексотов на ноябрь 1912 года с указанием какую организацию и местность они обслуживают. По социалистам-революционерам работают:

Браунинг (проживает в Смоленске, фронт работы – войсковые части Смоленска), Бывалый (Смоленск. Смоленская организация эсэров), Пятницкий (Гжатск, Гжатский, Юхновский и Дорогобужский уезды, имеет связь с другими уездами), Солнцев (село Ярцево Духовщинского уезда, Духовщинский уезд и фабричный район в Ярцево, имеет связь со Смоленском).

Анархистов-коммунистов освещают: Зимний (живёт в Смоленске, в работе части гарнизонов губернии), Фасоль (Рославль, Рославль и уезд).

По беспартийным работают: № 1-Р (живёт село Гареново Рославльского уезда, в работе Гареновская, Краснозаборская и Ершичская волости Рославльского уезда), № 2-Р (село Новая Рудня Рославльского уезда, Ново-Руднянская волость) – это новые сотрудники, работают с мая 1912 года, как приписано «поштучно».

Брестский (войска г. Смоленска), Воин (Смоленск, в работе военная организация Смоленского гарнизона), Дед (Поречский уезд), Ёлкин (Рославль, Рославльские железно-дорожные мастерские), Жёлтый (Смоленская губерния, поштучно), Зелёный (работа по всей губернии, место жительства неопределённо, блуждающий какой-то агент), Коровин (живёт в Белом, Бельский уезд и прилегающий к нему район), малая (по связям учительский персонал Вяземского уезда), Осенний (войсковые части), Писарь (по крестьянству в Юхновском уезде, поштучно), Седой (г. Вязьма, совершенно секретные сведения!, поштучно), Смиренный (Смоленская духовная семинария), Смоленский (ученическая организация г. Смоленска), Смышлёный (г. Смоленск), Стрелка (почтовая агентура), Стрелка № 1 (г. Смоленск, совершенно секретные сведения), Стрелка № 2 (г. Смоленск, совершенно секретные сведения), Стрелка № 3 (г. Смоленск), Стрелка № 4 (г. Смоленск, совершенно секретные сведения, поштучно), Стрелка № 5 (посёлок Ярцево Духовщинского уезда, поштучно), Стрелка-Ю (г. Юхнов, Юхновский уезд в работе), Трезвый (живёт в г. Дорогобуж, он же и в работе, поштучно), Угнетённый (Духовщинский уезд и фабричный район в Ярцево), Хитрый (живёт на станции Рославль, в работе линии железной дороги по Смоленской губернии), Чёрный (г. Рославль, освещает Рославль и имеет связи с анархистами-коммунистами и эсэрами в уезде).

Полистаешь так бумаги, и согласишься с мнением санкт-петербургского начальства, с конспирацией у смоленских жандармов туго. По инструкциям клички сексотам должны даваться так, чтобы невозможно было их связать ни с обликом агента, ни с его занятиями и фронтом работы. А тут Смиренный – Духовная семинария, Воин – военная организация Смоленского района эсдеков, Браунинг в туже степь военную. Ну а уж Писарь, работающий по крестьянам, сразу намекает на место работы – волостное правление. А тут ещё умудрились в списках секретных сотрудников, пусть и для внутреннего пользования и карандашом, но некоторые фамилия обозначить!!! Бывший эсдек «Великанов» – Блинова (о судьбе этой женщины поговорим чуть ниже), бывший член Московской организации эсэров «Пятницкий» - Навоев, бывший член ученического кружка в Смоленске «Чикильдеев» - Павлов, социал-демократ Бельского кружка «Первый» на самом деле Кетлерова. Нет, господа жандармы, это форменное безобразие, конспирация должна быть… э-э-э… конспиративной!

Год 1913-й, начальник Смоленского ГЖУ полковник Павел Павлович Пухловский подписывает отчёт о расходовании денег на секретную агентуру в сентябре текущего года. В списке секретных сотрудников фигурируют следующие клички: Стрелка № 1 (состоит на службе с 15 февраля 1913 года, освещает цензуру, получает 5 рублей), Стрелка № 2 (20 февраля 1910 года, цензура, 5 рублей), Угнетённый (1 июня 1912 года, социалисты-демократы, 10 рублей), Ёлкин (20 мая 1912 года, железнодорожный служащий, 20 рублей), Великанов (1 сентября 1912 года, социалисты-демократы, 30 рублей), Пятницкий (1 января 1913 года, социалисты-революционеры, 10 рублей, в сентябре получил 15), Перепел (1 января 1913 года, социалисты-революционеры, 10 рублей, в сентябре получил 15), Чикильдеев (20 мая 1913 года, освещает учёный кружок, 25 рублей), Смышлёный (1 июня 1913 года, беспартийные круги, 15 рублей), Вознесенский (1 июня 1913 года, цензура, 15 рублей), Первый (1 сентября 1913 года, социалисты-демократы, 25 рублей). Итого в сентябре на жалование сексотам потрачено 180 рублей, плюс 15 рублей 60 копеек выплачены случайным заявителям и на прочие агентурные надобности. В примечании к ведомости жандармский полковник разъясняет, что по пять рублей сверх нормы выплачены Перепелу и Пятницкому, первому на дорогу по вызову в Смоленск для переговоров по возникшей на Ярцевской фабрике забастовки, второму на поездку по разработке агентурных сведений, полученных от Московского охранного отделения по распространению кружком эсэров прокламаций в деревне Бражниках Гжатского уезда. Из указанных прочих денег, 9 рублей выдано вахмистру Семёну Литвину в возврат за поездку в город Белый для встречи с осведомителем по социал-демократическому кружку (Литвин раньше служил в жандармском пункте города Белый), 5 рублей выдано почтовым чинам, оказавшим услуги по установлению интересующего розыск лица, получавшего письма «до востребования», рубль шестьдесят потрачено на покупку почтовых марок для общения с иногородними секретными сотрудниками и на пересылку денег им же (90 копеек почтовые марки и 70 копеек – пересылка денежных средств). В общем и целом, на секретных агентов в сентябре 1913 года потрачено 195 рублей 60 копеек, что вполне коррелируется с отчётами за другие месяцы года, в апреле, например, на те же нужды указано 185 рублей 55 копеек, при сметной стоимости 150 рублей.

Но вот грянула Февральская революция, которую и Владимир Ильич не особо-то и ожидал. Покинутое здание Смоленского жандармского управления в один, далеко не прекрасный день, озарилось огненным заревом. Некая «дамочка» подожгла архив смоленских жандармов. Много дел сгорело, но похоже, что именно после этого пожара, Временный Городской Исполнительный Комитет выделил людей под руководством члена комитета В.Л. Глинки для разборки оставшейся и повреждённой документации. Уже 19 марта 1917 года в Бюллетене Временного Городского исполнительного Комитета были опубликованы первые результаты этого расследования.

Газета «Смоленский вестник» № 74 от воскресенья 19 марта 1917 года, Бюллетень Временного Городского Исполнительного Комитета, заметка: «Из тайн смоленского губернского жандармского управления»:

«Как у нас уже сообщалось, член городского исполнительного комитета В.Л. Глинка докладывал на днях комитету некоторые данные об организации при смоленском губернском жандармском управлении секретной агентуры, добытые им при разборке уцелевшей части жандармского архива. Данные эти относятся к 1910 году.

В означенном году тайные агенты делились на 4 группы: постоянных секретных сотрудников, «штучников», вольнонаёмных филёров и филёров из жандармских унтер-офицеров. Общий расход на содержание агентуры колебался от 300 до 400 рублей, при чём месячные сотрудники получали от 15 до 40 рублей, «штучники» от 3 до 15 рублей и филёры по 23 рубля жалования и по 15 рублей на расходы.» Не бьётся у нас что-то с отчётом полковника Пухловского. Но если понять, что Пухловский отчитывался только за секретных агентов, не включая в эти документы филёров, которые в отчётах проходили под грифом «Содержание наружнего наблюдения» (жалование вольнонаёмных филёров 80 рублей, ремонт платья унтер-офицерам-филёрам 30 рублей, суточные и расходные деньги 120 рублей в месяц), то всё у нас складывается. Господа из комитета не смогли полностью разобраться в запутанных и повреждённых бумагах царской охранки, бывает. Продолжим чтение газеты…

«…Из постоянных сотрудников наиболее дёшево ценился труд почтальонов, занимавшихся перлюстрацией писем заподозренных лиц. Эти почтальоны носили клички «стрелок» и получали по 5 руб. в месяц. За единичные случайные агентурные услуги сдельная плата также не отличалась особо крупными размерами. Так, некоему «Владимиру», давшему при выходе из тюрьмы адреса и явки в Москву, было уплачено за это 16 рублей; гимназистке, давшей сведения о настроении среди учащейся молодёжи, уплачено 5 рублей; в каторжную тюрьму на агентурные надобности передано 4 рубля, а заявителю Адамскому, «давшему указания о прибывшем лице из прежних «видных деятелей», уплачено за это всего 30 копеек.

В отчётах, посылавшихся в департамент полиции, секретные сотрудники и «штучники» упоминаются под определёнными кличками, теми же кличками означенные лица расписываются и в получении денег. Что касается филёров, то имена их называются в отчётах полностью. Число секретных сотрудников и штучников, работавших в разные месяцы 1910 года в смоленском жандармском управлении, равнялось 33. Из них наиболее крупными были лица, носившие следующие клички: Джек (с.д.), перешедший в Смоленск из московского охранного отделения и получавший в месяц 40 рублей, Ермак (с.р.), получавший 35 рублей (в конце года переехал в Баку), Акрополев (с.д.), Неудачник (с.д.) и Полтавцев (ученические кружки), получавшие по 30 рублей, Ренегат (с.д.) получавший 25 рублей и т.д.

Относительно истинных фамилий секретных сотрудников в сохранившихся бумагах за 1910 год имеются указания на следующих лиц:

1. Белкин Николай Григорьевич – вращался среди соц.-дем. Упоминается под кличкой Акрополев или Акрополист, получал в месяц 30 рублей, жил в Смоленске на Резницкой улице в доме Кадушина;

2. Синицын Андрей Михеевич упоминается под кличкой Машинист, вращался среди соц.-дем., получал 10 руб. в месяц, жил на Ярцевской фабрике (главные ворота, сторожка);

3. Кабашуров Николай Афанасьевич – упоминается под кличкой Стрелка № 3, был почтальоном при рославльской почтово-телеграфной конторе. Получал за перлюстрацию писем 5 рублей в месяц;

4. Рогожин – на эту фамилию посылалось в Вязьму жалование в размере 10-15 рублей в месяц сотруднику, упоминающемуся в отчётах под кличкой Ильинский;

5. Навоев – на эту фамилию посылалось в Гжатск жалование 10-20 рублей в месяц сотруднику Пятницкому, действовавшему среди соц.-рев. Кружков.

6. Мейер – на эту фамилию получал в Рославле вознаграждение штучник Хитрый, вращавшийся среди железнодорожных служащих и соц. дем. кружков.

7. Порецкий – на эту фамилию посылалось на станцию Тёмкино Юхновского уезда вспомогательному сотруднику, упоминаемому под кличкой Писарь.»

Ещё дважды в «Смоленском Вестнике» от 31 марта и от 3 мая 1917 года печатались подобные списки. Рассекречены были: Анненский (Успенский Николай Васильевич писарь 12-й роты 1-го пехотного Невского полка, в мае-июне 1908 года сотрудничал с московским охранным отделением по рославльской группе анархистов. В конце того же года под кличкой «Невский» (офигеть конспирация!) формировал в Рославле среди нижних чинов военный кружок с провокационными целями), Перепел, уличное прозвище «Цыган» (Авдеев Пётр Васильевич, с 1 января 1913 года за жалование 10 рублей в месяц сотрудничал на Ярцевской мануфактуре. Прядильщик по профессии, пользовался популярностью среди рабочих. Родом из мещан города Козельска Калужской губернии. В 1905 году состоял в партии соц. дем. В 1912 году у него был произведён обыск. От себя добавлю: в середине октября 1913 года выбыл из пределов губернии, полковник Пухловский доложил в столицу, что сношения с ним Смоленского ГЖУ прекращены.), Фасоль (5 рублей отправлялись в Рославль на имя Бобовника, «Здравствуйте, я ваша тётя Конспирация!», с 15 мая 1912 года работал по анархистам, в конце года выбыл из сотрудников), Стрелка Ю (в 1912 году деньги посылались на станцию Исаково Юхновского уезда на имя Строгонова), Угнетённый (деньги в Ярцево с 1 июня 1911 года получала некая Дашкеева), Собственный (Рокачевский Николай Иванович, дворянин, Рославль, собственный дом, штучник), Первый (Кетлерова Анна Антоновна, учительница городского училища в Белом), Великанов (Блинова Надежда Фёдоровна, жена смоленского мещанина Николая Демьяновича Блинова, секретный сотрудник с 1 сентября 1912 года, в октябре 1914 года вышла из числа сотрудников, но с 1 ноября 1915 года поступила вновь. Получала 30 рублей в месяц.), Джек (Редькин Фёдор Иванович, служащий в товариществе мелкого кредита, состоял секретным сотрудником по партии с.д. в 1910-1912 годах, получая 40 рублей в месяц. До переезда в Смоленск сотрудничал с московским охранным отделением), Смоленский, он же Бобыль (Осипов Сергей Васильевич, бывший канцелярский служитель Смоленского губернского правления, освещал эсдеков в 1908 и 1912 годах, получал 25 рублей в месяц, в феврале 1909 года был признан незаслуживающим доверия, но затем был лично испытан начальником московского охранного отделения фон Готтеном и по его рекомендации вновь принят в секретные сотрудники), Бриллиантов (Николаев Владимир Фёдорович, смоленский мещанин, сотрудничал с ГЖУ в 1909—10 годах, получая 30 рублей в месяц. Ныне писарь Богородицкого волостного правления), Расторопный (Григорьев Владимир, гжатский мещанин, приказчик в магазине Матвеева в Солдатской слободе. В 1909-1910 годах получал 10 рублей в месяц. В делах Смоленского ГЖУ сохранились полтора десятка карточек наблюдения, заведённых, по агентурным сведениям, агента Расторопный, сам в руках держал), Вяземский (Цвилинев Алексей Никанорович, бывший писарь дорогобужского уездного воинского начальника, в 1909 году получал 35 рублей в месяц. На основании его донесений был ликвидирован кружок Владимира Карелина, Ванды Календо, приказчика магазина Павлова Костюченко. В августе 1909 года исключён из сотрудников за «шантажество»), Ермак (Самойлов Григорий Алексеевич, крестьянин Тамбовской губернии бежавший из административной ссылки, жил по подложному паспорту, работал у медника Киселёвского на Благовещенской улице. С сентября 1909 по октябрь 1910 состоял секретным сотрудником, после переехал в Баку. Получал сперва 30, потом 35 рублей. До переезда в Смоленск состоял сотрудником в Московском охранном отделении. Освещал деятельность партии социалистов-революционеров. От его донесений пострадали: Лейба Могилёвкин, Константин Шупорис, Григорий Ротшильд и другие), Разорённый № 2 (Смирнова Евдокия, совместно со своим гражданским мужем сыном личного почётного гражданина Николаем Григорьевичем Белкиным, он же Акрополис и Разорённый № 1, состояла сотрудницей в 1819 году, получала 15 рублей в месяц освещала эсдеков. 4 июня 1911 года вместе с мужем исключена из секретных сотрудников, как лица, не заслуживающие никакого доверия и склонные к провокациям), Петровский (Селезнёв Владимир Николаевич, бывший ученик гимназии Поливанова в Москве. Был сексотом в петроградском охранном отделении, клички Быстрицкий и Яковлев. В Смоленске пробыл недолго, крутясь вокруг сотрудника «Смоленского вестника» Карелина. В октябре 1909 года сбежал из гостиницы «Франция» не заплатив за номер и похитив по жандармской карточке у номерного пальто), Пятый (Олехнович Виктор Владиславович, слесарь депо станции Смоленск Риго-Орловской ЖД, секретный сотрудник с 1 октября 1914 года до самой революции. По его сведениям ликвидирована группа эсдеков, работавшая при смоленской больничной кассе (Соболев, Кондратьев, Новлянский, Цапенко, Щур). После революции служил милиционером на станции Смоленск, и только в апреле мобилизован).

Зачем Городской Комитет опубликовал эти разоблачения мне абсолютно непонятно. Хотите наказать, так арестовывайте, судите и, как говорится, по делам твоим. А так уж очень похоже на призыв к самосуду. Всё что они постановили по этому поводу: «Настоящий список опубликовать в «Смоленском Вестнике», о Редькине сообщить в ту воинскую часть, где он находится, о Блиновой в гидротехническую организацию города Минска, о Селезнёве уведомить В.Л. Бурцева, борца с секретными агентами полиции, который его разыскивал. И всё, господа мои, больше в этом направлении никаких телодвижений, уж простите, какие-то импотенты от Временного правительства. На местах люди оказались порешительнее. Надежду Фёдоровну Блинову (Великанов) сразу же в мае месяце уволили из гидротехнической организации Минска, и она вернулась в Смоленск. Вот она понимала для себя смертельную опасность и всеми правдами-неправдами пыталась себя обелить, написав в сентябре 1917 года в Совет рабочих и солдатских депутатов прошение аж на четырёх страницах. Блинова очень правдоподобно пыталась уверить новые власти, что она состояла на службе в ГЖУ чисто номинально, никаких сведений не поставляла. Мол, Михаил Михайлович Громыко, после ареста её мужа Николая Демьяновича Блинова в 1911 году за участие в забастовке на фабрике Решетникова в Серебрянке, приложил все усилия, чтобы она не смогла никуда устроится на работу. Дети голодали, муж сидел в тюрьме. А никто из социал-демократов даже не подумал помочь молодой женщине с детьми. Только после её согласия стать секретным агентом, Громыко попросил об устройстве Блиновой в Городскую Управу. Получавшую по ведомости 30 рублей агентшу Блинову, жандармские начальники передавали друг-другу якобы только как источник небольшого, но постоянного дохода. И столь уж убедительно, столь литературно, с надрывом, всё это было написано (Надежда Блинова, кстати, мать известного смоленского писателя-моряка Николая Николаевича Блинова, вот кому её литературный талант передался в полной мере), причём повторное поступление в сексоты было стыдливо опущено, что Губернский комиссар Временного Правительства наложил такую резолюцию на её заявление: «Расследовать по делу Блиновой нечего. Факт сотрудничества с жандармским Управлением не отрицает и Блинова, хотя бы это сотрудничество и было фиктивно. Блинолва требует рассмотреть вопрос по существу и морально снять с нея пятно провокатора. Необходимо создать «совестный суд» и ему передать все дела по провокаторам.» Бумаги Надежды Блиновой были переданы тому самомк присяжному поверенному Глинке, с указанием организовать суд совести. Но демократы-импотенты ничего не успели, грянуло и к власти пришли большевики.

Судя по всему, агент «Великанов» прекрасно знала, как с провокаторами обращаются коллеги по партии её мужа, с котором они, похоже именно на этом фоне и разошлись. Надежда Фёдоровна Блинова (в девичестве Пузыревская) с двумя младшими сыновьями в 1920 году эмигрировала в Эстонию. Вскоре из Прибалтики Надежда с семьёй переехала в Австралию. Из чего, по моему мнению, можно сделать вывод, что далеко не всё чисто и фиктивно у сексота Блиновой с работой на смоленских жандармов. В РСДРП Николай Демьянович, тогда ещё типографский наборщик, вступил аж в 1903 году, в 1907 году 9 месяцев сидел в тюрьме за участие в забастовке почтово-телеграфных работников. Что-то он, видимо, такое понял за женой после публикации бюллетеня в «Смоленском вестнике».

С большой долей вероятности, это Акрополев, он же Разорённый № 1, он же №1-Р:

Белкин Николай Григорьевич (1884)

Дата рождения: 1884 г.

Место рождения: Смоленская обл., Рославльский р-н, с. Корсики

Пол: мужчина

Национальность: русский

Профессия / место работы: Лесничий (1924); Гражданстрой, техник-строитель (1938)

Место проживания: г. Смоленск (1924)

Партийность: беспартийный

Дата расстрела: 21 августа 1938 г.

Аресты

Где и кем арестован: ПП ОГПУ Западной области

Дата ареста: 3 февраля 1924 г.

Осуждение: 20 марта 1924 г.

Приговор: Заключение в предании суду

Дата реабилитации: 6 июня 1994 г.

Реабилитирующий орган: Прокуратура Смоленской обл

Где и кем арестован: УГБ УНКВД Смоленской обл

Дата ареста: 17 февраля 1938 г.

Обвинение: 58 - 2, 8, 11

Осуждение: 25 марта 1938 г.

Осудивший орган: Тройка УНКВД Смоленской обл

Приговор: ВМН (расстрел)

Дата реабилитации: 22 ноября 1956 г.

Реабилитирующий орган: Военный трибунал Московского военного округ

Архивное дело: 4151-с (1924); 1060-с (1938)

Источники данных: Книга памяти Смоленской обл.

Джек:

Редькин Федор Иванович (1882)

Дата рождения: 1882 г.

Варианты ФИО: Маркин Федор Иванович

Место рождения: Рязанская обл., Спасский р-н, дер. Крутицы

Пол: мужчина

Национальность: русский

Профессия / место работы: личное хозяйство в с. Крутицы, крестьянин

Партийность: б/п

Где и кем арестован: ПП ОГПУ Смоленской губернии

Дата ареста: 10 сентября 1925 г.

Обвинение: как бывший секретный сотрудник Московского и Смоленского жандармских управлений

Осуждение: 10 июля 1926 г.

Осудивший орган: Коллегия ОГПУ Смоленской губернии

Приговор: расстрел (сведений о приведении приговора в исполнение нет)

Дата реабилитации: 30 апреля 1993 г.

Реабилитирующий орган: Прокуратура Смоленской области

Архивное дело: 26913-с

Источники данных: Книга памяти Смоленской обл.